А вдоль улицы, прижимаясь к стенам домов, уже двигалась цепь лейб-гвардейцев. Впереди них — смертоносная свинцовая завеса. Спутники дяди Кости едва успели укрыться в подворотнях горящего полуразрушенного здания. Отсюда они одним смелым рывком прорвались в соседний переулок, но там попали под огонь засады и все полегли.
В живых остался только дядя Костя. Прислонясь к покореженному остатку водосточной трубы, он стоял, схватясь за кисть левой руки. Меж пальцами выступала кровь. Пересилив боль, он вынул из кармана платок и, придерживая один конец его зубами, свободной рукой перевязал руку, пробитую шальной пулей. Уйти уже было некуда, разве только спуститься в подвал и оттуда отстреливаться? Но устоишь ли один против многих? Жестокий опыт боевых дней убедил старого пресненца, что славные борцы за свободу, бессмертные защитники баррикад уже показали всей стране, как они могут бороться с врагом, даже вооруженным пулеметами и пушками. Так отчего же лишний раз не доказать это зарвавшемуся врагу, тем более что сейчас все равно оставался один-единственный реальный выход: дорого отдать свою жизнь в последней схватке…
Близ Прудовой улицы отряду семеновцев преградила дорогу пустяковая баррикада, наспех сооруженная из опрокинутых саней, старого буфета и досок, врытых в сугробы снега. Два унтер-офицера встали под навес изуродованной парадной.
— Берегись, Бегунков, западни, — говорил один другому, — подойдешь к буфетику, а по тебе жахнут бомбой из тех вон развалин.
— Знаю, — махнул рукой Бегунков и, обернувшись к солдатам, подал команду: — По подвальным окнам левого дома залпом, взвод — пли!
После залпа семеновцы пошли прямо на баррикаду. Бегунков с четырьмя солдатами вбежал в подворотню, но тотчас же выскочил обратно на улицу, потеряв сразу троих солдат.
— Все одно передавим! — в ярости погрозил он кулаком и доложил подошедшему офицеру о засаде дружинников. Тот немедленно послал вестового на батарею с просьбой "обработать" артиллерийским огнем уцелевший очаг сопротивления.
Загрохотали пушки. В обстреливаемых этажах падали кирпичи, из зияющих пробоин тянулись языки огня и дыма. Казалось, что укрывшиеся в засаде уничтожены.
Но едва затих орудийный обстрел и пехотинцы сунулись к подвалу, как оттуда щелкнул револьверный выстрел и раненый солдат выронил винтовку.
— Какой конфуз перед полковником Мином, — возмущался офицер с мясистым лицом, покрытым шрамами. — Везде все уже кончено, сами мятежники подымают над своими кварталами белые простыни, а тут…
Взбешенный Антип Бегунков снова повел солдат.
В этот момент из подвала еще раз хлопнул одиночный выстрел, и офицер упал, сраженный пулей. Солдаты с ужасом смотрели на черное от дыма лицо неизвестного человека, показавшееся в пробоине.
— Да здравствует революция! Смерть ее врагам! — крикнул он и моментально скрылся.
Оробевшие солдаты попятились. Окрик Бегункова заставил их снова направить дула винтовок на пробоину в подвале, откуда только что подал голос человек.
— Осмотреть! — рявкнул Бегунков.
Но прежде чем было выполнено его приказание, из подвала, пошатываясь, вышел дядя Костя, опаленный и все еще грозный, хотя Левая его рука висела плетью и с нее капала кровь. Он обвел притихших карателей сумрачным взглядом и нажал спусковой крючок нагана. Выстрела уже не последовало. Конец патронам, но не конец сопротивлению.
— Ну что, сдаешься, старый хрыч? — выкрикнул Бегунков.
— Старая гвардия не сдается, — отвечал дядя Костя и с ненавистью кинул в его озлобленное лицо наган. Антип матерно выругался и с разбегу вонзил штык в грудь мужественного повстанца.
Группа дружинников, возглавляемая Кадушиным, подымается на железнодорожную насыпь московской круговой дороги. Осторожно все смотрят по сторонам: нет ли какой ловушки? Только что удалось с боем прорваться из вражеского окружения, и теперь возникла задача — как избавиться от преследования?
Воет ветер и взметает снежную пыль. Гудят рельсы. Слышен равномерный стук бегущего поезда.
— Товарищи! — предупреждает один из дружинников. — Это за нами.
Вдали кружится и стелется по земле белое облако дыма. Поезд обыкновенный: паровоз, тендер, три пассажирских и один санитарный вагон. На горячей груди паровоза знакомое дружинникам: "Ч-403".
Все понятно: паровоз ведет свой человек — машинист Ухтомский. Его дружина только что вышла из неравного боя с семеновцами. Несколько часов подряд она мужественно удерживала за собой Казанский вокзал. А когда были исчерпаны все человеческие возможности — вышла из огня.
Высунув бороду из паровозной будки, Ухтомский окликает беглецов:
— Товарищи, садитесь. Всех вывезу.
И вот начинается посадка.
— Нилыч, у вас вся повязка намокла от крови, — волнуется одна из работниц. На обмороженном лице Кадушина подобие извинительной улыбки. Работница знает, как этот скромный пожилой человек, вместе со всеми метальщиками бомб, мужественно ходил в атаку на дубасовцев, засевших в вестибюле Николаевского вокзала.
