Что ни говори, а видок у парня не вызывал никаких гипотез, кроме как – напился, упал в лужу и т. п.
Да только не пил Федя! Он и тут решил выделиться: вот, мол, все киряют, кто водку, кто шампанское, а ему до лампочки, он обходится минералкой. Ну подумаешь, случайно поскользнулся, вляпался в лужу. С кем не бывает? Да вот произошло же это именно с ним! И ведь только что цитировал Маяковского, про дождь, сорвал всеобщее восхищение. Конечно, поддался дешёвой одноминутной славе, задрал нос маленько. Велика беда!
Коль мозги его в ту ночь алкоголем не затуманились, во всеобщем веселье Федя не участвовал. Шёл молча, от общей массы не отрывался. Хлопцы и девчата уже хорошо «нагрелись», и крику стояло – мама дорогая! Шутки сыпались, одна обгоняя другую. Народ не успевал пересмеяться над одной острoтой, как рождалась новая.
В таком настроении два класса из разных школ и встретились на Днепровской набережной между Речным вокзалом и Пешеходным мостом. У тех и других нашлось что выпить. Наливали, угощали друг друга сигаретами – в знак межшкольной дружбы. Девчата из одного класса шутливо флиртовали с парнями из другого. И только Федя равнодушно взирал на царствующее веселье.
Дима Жердинский подшутил над костюмом Бакланова, сказав, что, видимо, его (костюма) хозяин хорошенько ужрался водкой. Такой наезд Федя парировал с негодованием:
– Да будет тебе известно, я не пил совсем.
И, почувствовав, что реплика прозвучала оборонительно («Чего я должен оправдываться перед каким-то уродом?»), взял да и тупо нахамил:
– Не суди по себе, пижон!
Фёдор догадывался, что его ответный выпад выглядел грубее, чем следовало, а это его ставило в худшее положение – будто и в самом деле оправдывается. Ещё меньше ему понравилась реакция окружающих: общий хохот над его чрезмерной обидчивостью. Смеялись как свои, так и чужие.
Дима решил сбавить тон препирательства, пусть и шуточный, но так, чтобы его слово имело верх. У себя в классе, да и в школе, он привык во всём первенствовать. По натуре неконфликтный, Дима предложил Фёдору выпить «мировую» с ним отдельно, а всем – за окончание школы и за дружбу. Он выдал ещё какую-то острoту, а Фёдор не расслышал. Догадался только, что в словесном поединке визави его превосходит. Ответ прозвучал вызывающе:
– Тебе надо, ты и пей! А я с тобой рядом даже ср…ь не сяду! – Его тираду встретило негодующее «у-у-у-у».
– Ну, зачем грубить-то? – Дима сохранял доброжелательный тон.
Настроение подпорчено, точка возврата к мирному диалогу безнадёжно пройдена и Федя сознательно шёл на конфликт. Потом уж никто не мог вспомнить, чей кулак ударил первым. Но то, что Дмитрий Жердинский, уже в то время неплохой боксёр, нанёс удар последним, запомнили все. Отменно выполненный апперкот – и Федя снова пластом на асфальте. Теперь говорить об его костюме – то же, что упоминать верёвку в доме повешенного.
Обильно кровоточили Федины губы. Средней силы, но точный удар вывел его из равновесия, голова пошла кругом. Каким образом не вылетел ни один зуб, осталось загадкой.
Пока Федя в испачканном и мятом костюме валялся на асфальте, Дмитрий завёл речь о недалёких обиженных умом зазнайках, желающих проявить себя любой ценой.
– И за примерами, – говорил он, – далеко ходить не надо. Вот (указал на Фёдора) этому человеку не досталось талантов и способностей. Зато гонору – на гения с головой хватит. Потому и выпендривается, делает всё не как надо, а лишь бы не так, как все. Для него главное – быть в центре внимания. Вот и сейчас: все пьют, а он – нет. Да ему пофиг, что делать! Лишь бы не так, как все, лишь бы о нём говорили: ах, какой он оригинальный!
Одноклассники Жердинского злобно захихикали. Для соучеников Бакланова то, о чём болтал Дмитрий, было не в новость. Они давно раскусили Фёдора, но никогда не обсуждали его внутренний мир. Теперь же возникла щепетильная ситуация, когда какой-то крендель из другой школы смешивает с грязью их одноклассника. Каким бы ни был Бакланов, а таки «наш человек».
И, может, всё обошлось бы, но Жердинский взялся морально добивать лежачего: перешёл на психоанализ, наговорил всякого вздора о Фединых родителях, об его проблемном детстве и прочее. Странное дело, по многим пунктам Жердинский попал в точку, отчего Федя начал внутренне беситься. «Что это за ясновидец выискался?» – думал он, так и не будучи в силах подняться на ноги, а может и не желая вставать, чтобы не получить «добавку».
Дальше произошло то, что не понравилось никому. Дмитрий подошёл к лежачему Бакланову и… расстегнул молнию на его брюках, сказав: «Выпусти пар!»
Боксёр нарушил неписанный моральный кодекс спортсменов-единоборцев. Одно из его правил – не унижать побеждённого соперника. И когда Жердинский так безжалостно попустил Бакланова, тихое возмущение переросло в открытое неодобрение с обеих сторон.
Первым за Бакланова вступился Витя Мокшанцев, широкоплечий и сутулый, всегда смущавшийся из-за «баскетбольного» роста. Скромный по натуре, но непременно стоящий на страже справедливости, Витя любил цитировать Достоевского: «Истина дороже всего, даже России».
