— Они предупреждены… Я выиграл десять часов, которые были мне нужны.
Что происходило на мельнице после побега Курция, это мы объясним в нескольких словах.
Незнакомцы, заперев его в погребе, воротились в кухню. Там Машфер смыл с лица сажу, к великой радости Ланж, которая расхохоталась.
— Ах, друг мой! Знаешь ли, что ты был ужасен, — сказала она, — и я чуть было не разлюбила тебя.
Машфер нежно пожал ей руку.
— Какая у тебя странная идея, мой прелестный ангел, — сказал он, — любить такого беднягу, как я.
— Ах! Милый друг!
— Изгнанного роялиста… Человека, обреченного на эшафот…
Ланж сделалась серьезной, склонила голову, и Машфер увидел слезы в ее глазах.
— Бедная Ланж! — сказал он.
Но она приподняла голову и начала улыбаться.
— Неужели ты думаешь, — возразила она, — что такая женщина, как я, может любить человека совершенно счастливого? Нет, друг, любовь истинную, любовь пылкую может внушить только такой человек, как мой обожаемый Машфер. Ведь ты храбр, смел, предан!
— Но я рискую головой, дитя мое.
— Она не упадет.
— А если?
— Я останусь жива, чтобы отомстить за тебя, а когда отомщу, сумею умереть, чтобы соединиться с тобою.
Молодая женщина говорила с лихорадочным энтузиазмом. Машфер долго сжимал ее в объятиях; потом сказал ей:
— Мы выиграли первую партию. Дай Бог, чтобы и вторая партия была наша!
Ланж взяла его за руку и сказала:
— Пойдем на берег воды и поговорим.
Они вышли из мельницы и пошли по берегу реки, обрамленной высокими тополями.
— Ты еще не понимаешь моего плана — не правда ли? — спросил Машфер.
— До сих пор я поняла только одно, — отвечала Ланж, — что мое место с тобою, и вот я приехала.
— Благодарю!
— Однако я уже говорила тебе в Париже, — прибавила она печально, — что час торжества далек, и если он пробьет…
— Он пробьет, я ручаюсь в этом!
— Но когда?
— Может быть, через неделю… Вандея и Бретань в огне… На востоке зреет восстание, центр кипит, юг восстанет, как один человек…
— Ах, бедный друг! — прошептала Ланж, — да услышит тебя Господь.
— Мои мечты осуществятся, клянусь тебе!
— Да, если этот человек, с бледным челом, с пылким взором, о котором я говорила тебе однажды, этот двадцатипятилетний генерал, от одного имени которого Франция начинает дрожать, не заставит ее преклонить колено под своею шпагою.
Машфер нахмурил брови и промолчал.
— Но что же ты хочешь сказать? — продолжала Ланж.
— Наша маленькая армия увеличивается каждый день.
— Да, но достаточно будет нескольких полков, чтобы рассеять ее.
— Наш противник, может быть, в эту ночь сделается нашим пленником.
— Ты говоришь о Солероде?
— Да, о нем.
— Но Солероля заместят.
— Прежде чем Директория успеет дать ему преемника, мы овладеем всей страной.
— Ты надеешься захватить Солероля?
— Записка, которую я заставил Курция написать, заманит его в западню. Ах! Какая удача, что ты смогла избавиться от Зайца.
— И купить его услуги — не правда ли?
— Если он нам не изменит, его услуги будут драгоценны.
— Зачем ему нам изменять? Ему будут платить щедро, как я обещала.
— Я не доверяю всем этим людям. Однако Брюле хочет отомстить Солеролю.
— Думаю, так оно и есть.
— И если он останется нам верен, он может много сделать для нашего дела.
— Разве этот человек имеет здесь большое влияние?
— Огромное.
— Итак, нынешнюю ночь…
— Солероль будет в наших руках.
— Что вы хотите с ним сделать?
— Во-первых, он будет заложником.
— А потом?
— Потом, — отвечал Машфер серьезным и торжественным голосом, — правосудие пойдет своим чередом.
— Вы его убьете?
На губах Машфера появилась ужасная улыбка, обнажившая его зубы, белые и острые, как у плотоядного зверя.
— Этот человек подвергнется страшному наказанию, — сказал он.
Ланж не могла удержаться от трепета.
— Это гиена, это чудовище! Он не имел сострадания ни к кому.
— И никто не будет иметь сострадания к нему.
Когда Машфер произносил эти слова, бывшие приговором бригадному начальнику Солеролю, к нему подошел мельник.
— Что ты хочешь? — спросил Машфер.
— Я пришел узнать, что делать с этим человеком?
— С каким?
— Который сидит в погребе.
— Надо там оставить его.
— Умереть с голода?
— Нет, — отвечал Машфер, — но ему не худо почувствовать боль в желудке.
— Когда мне отнести ему есть?
— Сегодня к ночи.
Машфер и Ланж воротились на мельницу. День прошел, настала ночь. Но в этот день сделали многочисленные приготовления, приготовления таинственные, которые показывали близкий отъезд. Два товарища Машфера ушли в своих костюмах сплавщиков в Мальи и привели оттуда лошадей якобы для того, чтобы вести бичевой паром с лесом, как говорили они. Третий лил пули и приготовлял порох. Мельник остановил колесо своей мельницы и отослал крестьянина, который приходил молоть муку.
Когда пробило девять часов на медных часах, находившихся на кухне, Машфер сказал Ланж:
— Нам надо расстаться.
— Расстаться! — вскричала она.
— Надолго… Или на несколько часов… Как ты желаешь.
— Что ты хочешь сказать?
— Хочешь разделить наши опасности, нашу странствующую жизнь?
— Хочу ли? Ведь я приехала для этого.
— Но, несчастная! Неужели ты хочешь оставить Париж, театр, эту толпу, которая аплодирует тебе каждый вечер?
— Но я тебя люблю.
