— И вы думаете, что мой отец возвратит вам волка? Разве он ваш? Волк принадлежит тому, кто его нашел… Он стоит пятнадцать франков, не считая шкуры. Со шкурой пойдешь по фермам, и вам дадут сала, яиц, картофеля… Я не отдал бы волка.
— Я его убил, — сказал граф Анри.
— А может, вы не попали…
— Но ведь он был мертв.
— Это ничего не доказывает, теперь холодно… Притом теперь, говорят, болезнь на волках…
— Полно, негодяй! — перебил капитан, выведенный из терпения. — Ступай вперед и молчи, или я выдеру тебя за уши. Не у тебя, а у твоего отца будем мы требовать волка.
Угроза капитана не очень подействовала на скептический и насмешливый вид Зайца, однако он взял свою ношу и пошел вперед, напевая пронзительным голосом:
— Этот мальчишка, — шепнул капитан на ухо графу де Верньеру, — думает, что идет на свою ферму, а он между тем тихонько бредет на каторгу, если не к эшафоту.
У Зайца слух был чуткий, как у зверька, имя которого он носил; он обернулся и сказал:
— Может быть, я и бреду на каторгу, но это мне нравится… Пошлют в Тулон, край теплый… Я люблю теплоту… А эшафот я видел в Оксерре три года назад, на нем умирали дворяне. Делов-то: минута — и все кончено. А народу-то сколько смотрит, народу! Если это со мной случится, я скажу целую речь, вот увидите!
Капитан и граф не смогли скрыть свое отвращение. В эту минуту они дошли до рубежа леса. Полная луна освещала побелевшую землю; при свете ее виднелась долина, покрытая снегом и окаймленная лесистыми и скалистыми пригорками. Над долиной возвышались серые стены фермы, разделявшейся на три корпуса зданий: в одном жил фермер, в другом хранилась жатва, в третьем находились конюшни и хлева. Ферма Брюле принадлежала бригадному начальнику Солеролю после его брака с мадемуазель Берто де Солэй. До революции эта ферма составляла часть обширных владений фамилии Берто, одной из богатейших в Нижней Бургундии.
Семейство Брюле содержало эту ферму по контракту уже лет сто. Нынешний папаша Брюле, очень добрый человек, купил ее в 1793 году за тридцать тысяч франков ассигнациями. При учреждении Директории он возвратил ее мадемуазель де Верньер, вышедшей замуж за бригадного начальника.
Эта ферма, одна из обширнейших в департаменте, имела не менее восьмисот десятин земли, лугов и леса, она называлась Раводьер.
Заяц указал на нее пальцем и сказал:
— Вон дымок отца. Он греется. Ступайте по этой тропинке, она заметна — быки проходили по ней утром. Я вам больше не нужен. Гоните мне мои тридцать су, месье Анри.
— Как! Ты нас оставляешь?
— Я пойду ставить капканы.
— Этот негодяй чересчур дерзок! — вскричал капитан Бернье.
— Отчего же? — смело спросил мальчик. — Какое вам дело до моих капканов? Ваш лес или генерала?.. Или вы лесничий… Или жандармский бригадир?
Заяц, не дожидаясь ответа капитана, вошел в лес, подбрасывая монетки и весело напевая:
— Мой милый, — сказал граф Анри, — таковы здешние нравы, здесь все браконьеры.
— Я не браконьеров приехал преследовать, — возразил капитан довольно громко, не думая о тонкости слуха Зайца, который, только что исчез в чаще, — а поджигателей!..
Граф Анри перепрыгнул с края оврага, окаймлявшего лес, на тропинку, и его друг последовал за ним. Оба быстро направились к ферме.
Заяц бросился в кусты и сначала удалялся, но вдруг он вернулся и ползком добрался до чащи леса, оказавшись в трех шагах от друзей. Повиновался ли он предчувствию или привычке к шпионству, существующей у крестьян, это трудно определить, но он сильно вздрогнул, и нервный трепет пробежал по всему телу, когда он услыхал гневный возглас капитана о поджигателях.
— О-о! — прошептал Заяц. — Это что еще за птица и зачем он идет на ферму?..
Заяц следовал глазами за молодыми людьми до тех пор, пока они дошли до стены фермы, потом вскочил на ноги с проворством козленка и побежал по лесу не по тропинке, а по чаще, опустив голову, чтоб избегнуть терновника.
За пол-лье от фермы, на западе, в самой густой части леса, находятся целые обломки скал, оторванных, вероятно, каким-нибудь вулканическим сотрясением. Густые заросли покрывают эти скалы, из которых некоторые пусты и служат убежищем лисицам. Это место называется Лисьей норой. Кустарник, покрывающий эти скалы, колюч, и собаки боятся приблизиться к нему; редко охотник или браконьер отваживаются подходить к этому месту. Мертвая тишина царствует тут во всякое время, и даже лесные птицы, вероятно, находя деревья слишком густыми, оставили это место. К нему, однако, направлялся Заяц.
— Головня не хочет, чтоб я участвовал в совете, — сказал он, — но сегодня он не рассердится, когда узнает, зачем я пришел.
