В то время как граф Анри находился в замке Солэй и на ферме Раводьер начался пожар, а добрый Сюльпис уехал занимать 60 экю у школьного учителя, Жакомэ, напрасно предупреждавший графа Анри, что он подвергается опасности, пробираясь ночью в замок, отправился по лесу обратно в свою хижину. Он тяжело вздыхал и бормотал:
— Графа Анри убьют когда-нибудь, если он не остережется… Но что же делать? Я должен исполнять мой долг… Я не могу провести ночь под стенами замка, чтоб помочь. Другие меня ждут.
Дровосек ускорил шаги и менее чем через час дошел до прогалины, среди которой возвышалась его хижина. Струя дыма вилась над крышей.
— Они здесь! — сказал Жакомэ. — А девочка, наверное, теперь уже спит.
Приметив несколько темных пятен на снежной скатерти, покрывавшей прогалину, Жакомэ подошел и узнал эти следы. Следы вели из леса к хижине.
— Да-да, — сказал опять Жакомэ, — по крайней мере хоть один пришел на свидание.
Он ускорил шаги и скоро дошел до двери хижины. Внутри слышались голоса. Жакомэ отворил дверь и увидел двух человек, сидящих у огня и разговаривающих. Хижина дровосека разделялась на два отделения: в одном спала дочь Жакомэ, та хорошенькая Мьетта, которую мы уже видели; в другом была устроена кухня, где отец и дочь проводили вместе дни и длинные зимние вечера.
Как и предполагал Жакомэ, Мьетта уже легла спать. Два человека сидели у огня — длинноволосые, с нечесаными бородами, в синих блузах и в сабо; с первого взгляда они казались крестьянами, однако тот, кто рассмотрел бы их поближе, приметил бы белизну и тонкость их рук и даже удивительную чистоту белья, которое было на них под блузами. Оба эти человека разговаривали вполголоса.
— Итак, ты приехал в Оксерр прошлой ночью? — говорил один.
— Да, любезный кавалер, я проделал 43 лье верхом, переодевшись продавцом лошадей, и сегодня вот явился сюда, где ты назначил мне свидание.
— Сюда ты добрался пешком?
— С ружьем на плече и с палкой в руке.
— К счастью, известия, доставленные тобою, так хороши, что могли бы заставить тебя забыть об усталости.
— Так и есть! — сказал, смеясь, путешественник. — Если мы будем действовать слаженно, то через два месяца Франция будет управляться королем Людовиком XVIII.
— Да услышит тебя Бог, Каднэ!
Каднэ (а это был тот самый человек, которого мы видели в прологе этой истории) встал и отворил дверь.
— Как Жакомэ долго не возвращается! — сказал он.
— Я его послал в Солэй.
— Отнести мою записку?
— Да. Как только я получил ее, то пришел сюда и отдал ее Жакомэ.
Каднэ как будто размышлял.
— Отсюда далеко до Солэя, — сказал он. — Когда он ушел?
— Около часа.
— Ну, пока поговорим. Что здесь происходит, Машфер?
— Почти что ничего. Тем немногим роялистам, что окружают нас, не хватает энергии. Мы пытались организовать очередной отряд Соратников Иегу[2].
— И вам не удалось?
— Нас разгромили.
— Кто?
— Сперва жандармы.
— А потом?
— Этот негодяй Солероль.
— Начальник бригады?
— Да.
— Он еще попадется мне в руки, обещаю тебе! А Анри?
— Анри влюблен.
— Он каждый вечер ходит в Солэй?
— Каждый вечер. Меня удивляет одно: как начальник бригады до сих пор не велел его убить?
— Этот добрый генерал не ревнив. Он имеет замок, землю, деньги, а женою не дорожит.
— Однако он несчастлив, — заметил Машфер с иронией в голосе.
— Ты думаешь?
— Конечно, потому что Директория не принимает его услуг.
— Как ни развращены наши разлюбезные директора, — сказал Каднэ с отвращением, — а они умеют отличать солдата от палача.
— Однако, Каднэ, я должен знать все.
— Что ты хочешь сказать?
— Я предполагаю, но не знаю наверняка. Поэтому хочу знать…
— Что именно?
— Историю этого человека и его брака с мадемуазель де Верньер, нашей доброй, верной и бесстрашной союзницей, «единственным настоящим мужчиной» в этом краю.
— Любезный барон, — печально сказал Каднэ, — когда мадемуазель де Верньер воротилась из Парижа, будучи уже женою этого человека, повсюду раздавались возгласы удивления и негодования, но она молчала, и никто не осмелился ее подозревать…
— О! Я знаю, что она выше всяких подозрений, но все-таки зачем и каким образом сделалась она женою Солероля?
— Это ужасная тайна. Ее знали четверо, двое умерли. Робеспьер был одним из этих двух.
— Кто же другие?
— Анри и я.
— Догадываюсь, как было дело: мадемуазель де Верньер согласилась выйти за начальника бригады для того, чтобы спасти кого-нибудь от эшафота, родственника, друга, я не скажу — отца, потому что он умер.
Каднэ покачал головой.
— Нет, друг мой, не то. Она спасла не жизнь человека.
— А что же?
— Честь имени Верньер, которое должно было перейти потомству, покрытое стыдом и позором.
— Что ты хочешь сказать?
— Выслушай меня. Приходила ли тебе мысль, что для фамилии старых и добрых дворян мог пробить ужасный, роковой час, когда для спасения своей чести она пожелает смерти одного из своих близких?
— Нет, — наивно отвечал Машфер.
— Тем не менее такой час пробил для фамилии Верньер, — продолжал Каднэ, — три года тому назад.
— Но что же случилось?
— Ты узнаешь, но прежде дай клятву не рассказывать ничего из того, что я тебе скажу.
— Слушаю тебя и даю слово, — сказал Машфер.
