Брюле вздрогнул.
— Где этот портрет? — спросил Курций.
— В моем перстне.
На пальце начальника бригады был огромный перстень, который он раскрыл. В нем была изящная миниатюра. Брюле взял свечу и поднес ее к руке Солероля.
— Позвольте посмотреть? — сказал он.
«Дочь моя!» — подумал он, посмотрев.
Ни один мускул на лице его не задрожал. Он не вскрикнул. Сердце его не забилось сильнее, но Брюле узнал свою дочь.
— Красивая женщина! — сказал он.
Солероль рассмеялся в ответ.
— Должно быть, она вас любила…
— О! До безумия…
— Если она дала вам свой портрет.
— Да, — хвастливо сказал генерал.
Но Сцевола также схватил руку Солероля и стал рассматривать перстень.
— Это она дала тебе портрет? — спросил он.
— Разумеется.
— Послушай, Солероль, — сказал Сцевола презрительным тоном, — а ведь ты лжешь!
— Берегись, — вскричал начальник бригады, стараясь приподняться на кресле.
— Ты лжешь, — повторил Сцевола, — этот перстень ты снял с пальца маркиза Жюто после того, как он был гильотинирован.
Генерал ругался, Курций и Сцевола смеялись. Брюле увел сына.
— Пойдем спать, — сказал фермер, когда они вышли. — Теперь роялисты могут рассчитывать на меня. Солероль погибнет не сегодня, так завтра.
— Вы убьете его? — наивно спросил Заяц.
— О нет, — сказал фермер со свирепой улыбкой, — это было бы слишком просто.
Солероль, Курций и Сцевола остались за столом. Начальник бригады был совсем пьян. Курций и Сцевола тоже порядком захмелели. Пьяный Солероль любил хвастаться и болтать.
— Как ты глуп, — сказал он Сцеволе, когда Брюле и Заяц ушли.
— Это почему?
— Потому что ты подаешь дурное мнение обо мне моим слугам.
Курций расхохотался.
— У тебя есть слуги, господин маркиз?
— Конечно, разве Брюле — не мой слуга?
— А говорит тебе «ты» иногда.
— Это показывает доброго республиканца, но это не мешает ему быть моим слугой, а ты подал ему дурное мнение обо мне; ты ему сказал, что я украл этот перстень.
— Как глуп этот Солероль, — пробормотал Курций. — Какое дело Брюле, что ты украл перстень?
— Или часы, — сказал Сцевола.
— Черт побери! — пробормотал начальник бригады, ударив кулаком по столу и разбив тарелку.
— Ты знаешь историю часов, Сцевола? — спросил Курций. — Глупа же была эта Мишлина.
— Какая Мишлина?
— Которой принадлежали часы.
Начальник бригады снова ударил кулаком по столу.
— Молчи! Молчи, каналья! — повторил он.
— А если я хочу разговаривать? Курций не знает этой истории, я хочу ему рассказать.
— Негодяй, ты у меня в доме!
— Я у твоей жены, — сказал Сцевола, — и если ты будешь продолжать жаловаться и так шуметь, я позову «твоих слуг», как ты их называешь, и отправлю тебя спать.
Начальник бригады произнес последнее ругательство и опять опорожнил стакан, положив обе руки на стол, и сказал Сцеволе:
— Рассказывай же, я сплю.
Он положил голову на руки, и почти тотчас послышалось громкое храпение. Курций выпил немало, но рассудок его не был замутнен. Сцевола же был один из тех холодных и желчных людей, которые прекрасно переносят вино и спокойны в опьянении.
— Ну, теперь, когда он заснул, — сказал Курций, — расскажи мне историю часов.
— Помнишь, что, когда Консьержери была переполнена, пленных отводили в Аббатство?
— Еще бы! Я был тюремным комиссаром.
— Стало быть, ты должен помнить камеру, которая в Аббатстве имела решетчатое окно, выходившее на улицу.
— Помню ли! Там перебывали много знатных вельмож.
— И между ними человек с часами.
— Как же, ты сейчас говорил о женщине?
— Ты увидишь, что у часов было два хозяина. Человек с часами был барон Бюзансэ, симпатичный юноша, занимавшийся науками, живший в деревне, в Пикардии, никогда не вмешивавшийся в политику и очень удивившийся, когда его арестовали в Амьене однажды вечером, когда он покупал химические реактивы у москательщика. Его обвинили в том, что он хотел отравить Республику.
Курций расхохотался, Сцевола продолжал:
— Барона отослали в Париж. Случайно у него был друг в революционном трибунале. Тот не рискнул оправдать своего приятеля, но отложил осуждение, и барон Бюзансэ был заключен в Аббатство, в тюрьму, о которой мы говорили. Так как Республика уже отвечала Лавуазье, когда он просил об отсрочке, чтобы окончить свое сочинение, что ей «не нужны ученые», пленнику не дали перьев, бумаги и книг. Но сговорчивый тюремщик принес ему лестницу, по этой лестнице барон добирался до узкого тюремного окна и мог смотреть на улицу. Улица была немноголюдна, однако утром в шесть часов барон увидел молодого человека, лет двадцати восьми, в довольно поношенном платье, с большим портфелем под мышкой. Этот молодой человек выходил из соседнего дома; он был хорош собой, с печальной и кроткой улыбкой на лице. Барон спросил однажды у тюремщика, как зовут этого молодого человека.
— Это бывший аристократ, — таинственно отвечал тюремщик, — он сделался клерком у стряпчего.
