Балабанов. Перекрестки полностью

В самом деле, Журов на своей кровати занимается не чем иным, как извращенным «домостроительством»[5], реализует утопию из того, что нашлось под руками: тут и дочь секретаря райкома, красотой которой он восхищается, и труп афганца, и арестованный алкаш – жених + любовник + муж. На что не пойдешь ради любимой? При достаточной силе воображения весь этот перфоманс или инсталляцию можно расценить как изображение советского строя с его плановой экономикой, попыткой достичь идеала любой ценой – и церемониальный, совсем как у Клода Шаброля, расстрел в финале… А вот власть утратила дух утопии, принцип надежды – только в низах он жив, хотя и в извращенной форме. И поэтому сам груз 200, «героически погибший воин-интернационалист» – всего лишь очередной продукт импотентной системы, такой же, как мертвые мысли Артема…

Итак, Алексей, Антонина, Журов истребляют и насилуют друг друга, но у них есть мечта, и мечта вполне человеческая – за нее-то они и идут на смерть, без всяких, заметьте, «железных папок», без жалости и сожаления, чтобы увековечить свою утопию, волю к подлинному счастью. Вот почему в финале фильма открывается некая перспектива (питерский переулок и песня Виктора Цоя: «Время есть, а денег нет, и в гости некуда пойти» – время все-таки есть), горизонт будущего, еще не оккупированного «переставшими стрелять» бандитами и принявшими «таинство» «научными атеистами». Впрочем, идет-то по этому пути все-таки мальчик-мажор…

Слова, сказанные Алексеем: «Чем раньше нас Господь забирает, тем меньше возможности согрешить». Значит ли это, что Бог Балабанова – это Бог смерти, избавляющий от ужаса жизни, которая обречена увидеть полную утрату утопического содержания?

«Я тоже хочу» – итог предшествующего развития: здесь утопия, антиутопия и миф связываются воедино, сливаются в некий синтетический образ… Мы видим «стабильные» нулевые с их превознесением закона, призванным сохранить и умножить выигрыш, добытый, как помните, шулерским путем. Случайно ли, что власть хочет теперь видеть свои истоки в русском консерватизме?

Но субъект взгляда в этом фильме все-таки – не Система, не Кремль, нет, теперь это отбросы Системы, и вот что замечательно: они движимы не желанием преступить закон – а стремлением вернуться в игру (или, точнее, «сыграть на всё»). Счастье – это ведь случайное, не-необходимое (как, например, показывает английское happiness). В мире закона случай существует лишь как вероятность, он сведен к статистике («статистика» же от stato – «государство»). Но игра, пишет Бодрийяр, «стремится упразднить объективную нейтральность и статистическую „свободу“ случая, схватывая его в форме поединка, вызова и регламентированного вздувания ставок»[6].

С другой стороны, в определенном смысле герои фильма, жаждущие «счастья», с самого начала пребывают в игре (наемный убийца; алкоголик; старик; музыкант; наконец, наиболее примечательный персонаж – работающая дорожной проституткой выпускница философского факультета; вот интересно, а на какую оценку она сдала философию религии вчерашнему «научному атеисту» Артему?) Ведь все они в каком-то смысле игроки: пусть даже не сознают себя в качестве таковых, но ведь живут-то они от случая к случаю; и все они в определенном смысле «отключены от системы», похерены «железной папкой» Власти.

Замечательный пример, где сама натура подыгрывает Балабанову, – «похищение» из больницы, где одного из героев лечат от алкоголизма (вспомните еще раз рассуждения Фуко о «нормализации», «дисциплинарном обществе» и т. п.): на заднем плане видно серое здание юридического факультета теперь уже не Ленинградского, а Санкт-Петербургского государственного университета, этого инкубатора новой российской власти, – чем не рифмовка с Кремлем в финале «Жмурок»? И другой пример – сияющая церковь-новодел на пути к «зоне»: поскольку герои фильма движутся в направлении Москвы, трудно не подумать о Храме Христа Спасителя (где, по выражению Виктора Пелевина, обитает «солидный Господь для солидных господ»); что это, как не прочная крыша Власти и ее сияющие золотые купола? Но только этому чистенькому храму герои предпочитают руину («крематорий», как в телепередаче «Закрытый показ» заявил некто, подписанный в титрах «православным интеллигентом»). Не потому ли, что они – это позавчерашние жители Ленинска, которым сегодня (как, впрочем, и раньше) нет места ни в Петербурге, ни в Москве?