Балабанов. Перекрестки полностью

Но вот важное различие: если в «Грузе 200» счастье содержательно, или, лучше сказать, интенционально (каким бы абстрактным или извращенным ни было содержание этих интенций), то в «Я тоже хочу» оно чисто событийно: пустое означающее желания, освобожденного от всех коррумпированных системой / предписанных законом содержаний (как сказал Александр Гордон в том же «Закрытом показе»: «Хоть что-то – быть судимыми по закону, которого мы сами не знаем»; бодрийяровское «правило» как раз и возникает как результат признания в качестве закона чего-то, что не может быть предметом знания в виду своей бессодержательности). Само название фильма – это чистая форма утопии, совершенно опустошенное желание – и именно поэтому это не-желание, не-утопия (здесь даже нет негативности, трансгрессивности героя «Счастливых дней», который заявлял, что «больше не будет платить»).

Появление Балабанова в роли себя самого в финале – он остается со «своим народом» (с теми, к кому он всю жизнь обращался): большая куча трупов и маленькая кучка «спасенных», но и те, и другие прежде всего являются хотящими (как точно отметил Михаил Трофименков: «Все герои Балабанова чего-то хотят»), причем важна сама нешулерская форма этого хотения – в зоне между Санкт-Петербургом и Москвой, юрфаком СПбГУ и Кремлем собраны те, кто не вошел в Храм Христа Спасителя. Вместе героев сводит их общая неуместность – она-то и символизирована образом не-места, зимы посреди лета, церкви без крыши… Кстати, «тоже» в названии фильма, надо думать, это указание не на несобственность и неподлинность хотения, но на волю к сообществу, бытию-друг-с-другом. И это, очевидно, подлинно христианский мотив:

Итак, радиоактивная «зона» – место, где реализуется приговор, выносимый Балабановым в адрес истории. Дело в том, что эта история давно уже являет собой перманентный кризис, который, однако, исправно служит ресурсом управления системой, – в расчет берутся исключительно гипотетические, а не категорические императивы, поскольку все они исходят из некой частной логики: национального интереса, экономической целесообразности, развития, выживания и т. п. История, тем самым, превращена во всегда отложенный (до будущих времен) апокалипсис – но здесь, в «зоне Балабанова», он (наконец-то? всегда уже?) наступил и, видимо, как раз поэтому – отгорожен: особый топос, добро пожаловать, раз так хотите, благословение патриарха прилагается!

Приговор этот известен заранее (его предсказывает мальчик Петр), но важен сам факт его исполнения, каким бы он ни был, его безотлагательность. Никакого критерия, совершенно имманентный Страшный суд: например, понятно, почему «не взяли» бандита, – но почему некоторых «взяли бы», а они не могут или не хотят дойти? Похоже, этот приговор лишь подтверждает жизнь такой, какая она есть, – искупая живущих у необходимости следовать какому-то шулерскому закону (вспомните тезис Беньямина о «божественном насилии», которое освобождает жизнь от вины, долга, долгов: «счастье» – это когда «больше не платишь»; последний фильм Балабанова иными средствами все-таки утверждает тезис первого, «Счастливых дней»).