— Володя, как случилось, что материал этот, — он ткнул пальцем в газету, — который должен идти по твоему отделу, по отделу партийной жизни, подготовил Варисов?
— Понимаешь, — сказал Галич виновато, — я собирался поехать на встречу, думал, дам небольшую информацию, а если что будет интересное, думал сделать из выступления Мурата Кадыровича статью…
— Ну и?..
— Ну. И тут пристал ко мне Варисов: „Я поеду, дело серьезное, в таких случаях Первого сопровождает редактор или его заместитель. Туда едут и другие руководители районных организаций“. И поехал. И как видишь, разразился отчетом.
— Почему ты не предложил ему сократить?
— Я предлагал, я ему даже пример привел: вот, говорю, секретарь обкома Шамшитов тоже на днях встречался со своими избирателями и областная газета дала только информацию, А он мне: „Ну и что ж? Таких, как Шамшитов, секретарей в обкоме пять. А в районе Аджиев один“. Переубедить его было невозможно…
Алимов вызвал Хасаева.
Хункерхан развел руками:
— А что я мог сделать? Вы были в больнице. Он остался за редактора. За ним право распорядителя, он подписывает газету в печать. Я спрашивал его: удобно ли давать и таком объеме и так крикливо? А он: „Там, где следует, все согласовано. Твое дело маленькое. Отвечаю я“.
— В том-то и дело, что нигде ничего не согласовано, — хмуро сказал Алимов. — Мурат Кадырович недоволен.
— Конечно, ведь мы его под удар ставим! — воскликнул Хункерхан. — В обкоме прочтут и скажут ему, что превратил районную газету в рекламный листок!
— Так-то оно так, но и мы как выглядим? Перед людьми, перед подписчиками? Перед самими собой? Подумают: „Расписали, подхалимы, не пожалели красок…“ Жизнеописание первого секретаря!..
Галич и Хасаев виновато молчали.
— Что будем делать? — спросил Алимов, посмотрев на товарищей. — Соберемся и обсудим? Или же сначала мне самому поговорить с Варисовым и, если не поможет, — наказать.
— По-моему, не стоит, — пожал плечами Галич. — Он не меньше нас понимает, что нарушил газетную этику, но он шел на это сознательно, у него были свои расчеты. А наказать — вызвать лишние разговоры… Стоит ли после драки кулаками махать? Тут дело совести.
— Но какими расчетами он руководствовался? — недоуменно спросил Алимов.
— Какими?.. А хотя бы, — сказал Галич, — войти в доверие к Первому, показать ему, что он „свой человек“, а в обкоме создать о газете плохое впечатление…
Алимов хмыкнул и отошел к окну, постоял минуту-другую молча. Потом, повернувшись, сказал:
— Ну что ж, займемся очередными делами.
Галич и Хасаев вышли из кабинета. Шаги у Галича были большие и независимые, а у Хункерхана — мелкие и озабоченные.
Из дневника Алимова
„Оказывается, когда я лежал в больнице, из Махачкалы приезжали к нам писатели на книжный базар. „Молодой поэт“ Хункерхан Хасаев решил их угостить. Пригласил всех, а их было шестеро, в прославленную винницу Хайруллы. Скудные средства Хункерхана не были рассчитаны на такой пир, но, окрыленный добрыми обещаниями „устроить его повесть в одном из очередных номеров журнала“, он заказывал с ханской щедростью. Вино лилось рекой, тосты произносились один красивее другого. Бывший там же Игитов даже прослезился под натиском нахлынувшего на него чувства всеобщего братства:
— Не думал… Я все видел на свете. Все! Войну и больших хакимов, ученых и ревизоров. Всяких видел, но живого писателя первый раз вижу. Оказывается, писатели тоже люди? Валлах, не думал…
Но всему приходит конец, бурям и паводкам, дождям и свадьбам, погасла к полуночи и эта компания.
Встав из-за стола, писатели сразу же вышли на улицу, и Хункерхан и Игитов подошли к хозяину винницы.
— У нас по хватает, — жалобно сказал Хункерхан.
— У всех не хватает, — равнодушно буркнул Хайрулла, моя стаканы в тазу, наполненном красной жижей.
— Подожди до завтра, завтра мы расплатимся.
— Таких, как ты, у меня сегодня семеро было, и если бы я каждому простил, то и я, и мои дети умерли бы с голоду, — назидательно сказал Хайрулла.
— Подожди, — взмолился Хункерхан.
— Не могу, дети не простят.
Игитов усердно порылся в своих карманах и с гордым видом вытащил… не деньги, нет, зачетную книжку заочника полиграфического техникума.
— Вот документ, деньги занесем…
Хайрулла неторопливо надел очки, внимательно изучил книжку и с брезгливостью вернул ее директору типографии:
— Это не документ.
— Как не документ? Мне же ее в Ростове-на-Дону дали!
— Вот и держи при себе, — сказал Хайрулла и снова принялся мыть стаканы, показывая всем своим видом, что разговор окончен.
— Ай, гьайван, гьайван[1]! — Игитов осуждающе покачал головой.
Тогда Хункерхан широко открыл рот, будто сладко зевая, вытащил челюсть протезных зубов и протянул ее Хайрулле. Тот мгновенно завернул челюсть Хункерхана в обрывок районной газеты и спрятал под прилавок.
— Вот за этим вы придете.
…Интересный разговор был у меня в райкоме с Салавдином Алхановичем. Кажется, я опять допустил непростительную оплошность.
