Сначала мы говорили о Саидханове, о том, что он распускает о сотрудниках редакции всякие вздорные слухи, использует положение внештатного корреспондента в корыстных целях, ходит по складам с „рейдами“, на которые его никто не уполномочивал, и дирекцию единственного в нашем городке вокзального ресторана держит в божьем страхе. Доподлинно известно, что Саидханов там бесплатно обедает чуть ли не каждый день.
— Ты не кипятись, — прервал меня Салавдин Алханович. — Саидханова я вызову, мы с ним разберемся, наверняка все эти слухи о нем сильно преувеличены.
— Нет, не преувеличены. Так оно и есть. Саидханова надо лишить удостоверения и звания нашего внештатного корреспондента.
— Не кипятись, что тебе дался этот Саидханов! На-ка лучше посмотри тут одну вещь, — и с этими словами Салавдин Алханович вытащил из ящика своего стола довольно толстую тетрадь в коричневом переплете. — Я думаю, это гораздо интереснее Саидханова.
На обложке тетради было написано „Балъюрт смеется“, а ниже, в скобках, более мелкими буквами — „Андекдоты, притчи, юморески“.
— Я думаю, — сказал Салавдин Алхэноеич, — тебе надо завести такую рубрику. Народное творчество обогатит газету.
— А кто это собрал?
— Да так, — секретарь райкома замялся, — один учитель, мой школьный товарищ.
Я прочел несколько анекдотов.
— Чушь! Обыкновенные уличные анекдоты, в газету такое не пойдет! — Приговор мой был суров и скоропалителен, я вернул тетрадь Салавдину Алхановнчу, и коль скоро он заговорил о новой рубрике, я сел на своего любимого конька. — Вот мы придумали рубрику, это действительно будет рубрика! „Меридианы Балъюрта“ — представляете? Под этой рубрикой мы будем печатать материалы о наших знатных земляках. Ведь наш небольшой район дал народного поэта Дагестана, выдающегося хирурга, лауреата Государственной премии, физика, знаменитого дирижера, есть у нас несколько генералов. Где только не работают наши земляки! Вы знаете, до каких меридианов раздвигаются границы нашего маленького Балъюрта, вы представляете, как это будет интересно читателю?! Ряд статей уже готов, всем этим сейчас занимается Галич.
— Да, это неплохо, — барабаня волосатыми пальцами по телефонному аппарату, проговорил Салавдин Алханович, — неплохо, но зачем же противопоставлять… Ладно, дело ваше, — вдруг закончил он с угрюмой решительностью, — дело ваше. — И встал из-за стола. — Надо ехать в Махачкалу.
Только выйдя из райкома, я вдруг понял, что коричневая тетрадь с подписью „Балъюрт смеется“ — дело рук самого Салавдина Алхановича, его детище. И как я сразу не узнал его почерк! Фактически ни за что ни про что обидел человека. Можно было отказать, но не так грубо…
Придя в редакцию, я тут же накатал приказ о лишении Саидханова прав внештатного корреспондента. Передал копию приказа Муслимат Атаевне и попросил ее ознакомить с приказом Саидханова…
Не прошло и часа, как он позвонил.
— Я бы хотел зайти к вам, — сказал Саидханов.
— Я занят.
— Тогда, может быть, завтра? — в голосе Саидханова прозвучали искательные нотки.
— У вас какое дело ко мне?
— Я о приказе…
— Вас с ним ознакомили?
— Да.
— Тогда нам не о чем разговаривать. — И я положил трубку. Будь что будет, но кажется, это маленькая победа“.
Казбек давно проснулся и теперь лежал с открытыми глазами. В щели ставен просачивался яркий свет солнечного весеннего утра, а здесь, в полутьме комнаты, время как будто остановилось, и было странно сознавать, что на дворе уже весна, ослепительная, пьянящая. Казбеку приятно было думать, что вот лежит он дома, на той самой койке, на которой спал еще в детстве, в отрочестве и в юности. Эта старая кровать с разбитой сеткой стояла в маленькой, тесной спаленке, у стены, к которой примыкала печь, и когда человек ложился на нее, он проваливался в странное углубление, и поза, которую принимало его тело, сладко располагала ко сну. Казбеку всегда тут спалось хорошо, крепко, по утрам он просыпался бодрым и веселым. Может быть, спокойно и сладко спалось еще и от одеяла, которым он накрывался, старого, залатанного не раз, стеганого одеяла, которое, казалось, сохраняло еще тепло его братьев.
Лежа в полутемной спальне, Казбек представлял себе, как мать, подложив под себя круглую подушку, сидит на гладко обмазанном глиной полу у кёрюка и печет чуду[2]. Отец возится во дворе — чистит стойло для буйволов. Яха помогает матери, ей хочется, чтобы муж, встав ото сна, поел горячего, может быть, она думает, что вот он спит, и рада, что ему хорошо отдыхается после стольких трудов.
Поехать в аул Казбека уговорила жена. Она позвонила по телефону, потом написала письмо, потом снова позвонила: приезжай, мол, к родителям на субботу — воскресенье, мы с Далгатиком тоже приедем, соберемся всей семьей, отдохнешь немного на воздухе, успокоишься…
