— Ничего, — ответил я Варисову как можно строже, — я договорюсь обо всем в обкоме партии. — И переходя из обороны к наступлению, спросил: — А вы читали передовую в „Коммунисте“? Там благодатный материал для размышлений. Ведь вы не только заместитель редактора, но одновременно и заведующий отделом партийной жизни.
Варисов взглянул на меня остановившимися глазами. Его глаза напомнили мне мутно-коричневые капли, застывшие в стоге старого сена под дождем. Видно, я озадачил его как следует.
— Типография все время задерживает номер, — сказал Варисов, — сейчас у нас новый метранпаж — очень капризная женщина. — И одернув гимнастерку, вышел из кабинета.
Недаром говорят, что оптимизм — это недостаточная осведомленность. Уже первые две недели редакторства заставили меня о многом задуматься… Я новый человек, и вполне естественно, что люди ко мне присматриваются. Я ведь не представлял себе всей сложности моей нынешней работы. Я ничего толком не знаю — редакционная кухня для меня пока тайна, и у моих подчиненных есть все основания не доверять мне, если я после подписи полос в печать ухожу из редакции, даже не подозревая, что нужно еще подписывать газету „в свет“. Спасибо Галичу — он очень тактично указывает на мои промахи. И зачем мне было выступать на первой летучке с такой громкой речью. В этой речи я был, пожалуй, очень похож на того пьяного хромого, который выскочил на свадьбе в круг, растолкав всех, и вместо темпераментной лезгинки показал только изъяны своего тела. Ничего, я, конечно, постигну всю эту механику, важнее другое — как выветрить из редакции дух Чабувалова. Здесь все до сих пор меряется по Чабувалову. Из него сделали какого-то мифического героя. В райкоме партии второй секретарь сказал мне во время первой нашей беседы:
— Вы смотрите, не сдавайте высоту, завоеванную Чабуваловым!
И первый секретарь тоже сказал нечто подобное:
— Коллектив в редакции подобран хороший, работа там налажена…
Я впервые видел так близко руководителей моего родного района. Они оба понравились мне, хотя были удивительно непохожи друг на друга.
Второй секретарь райкома Салавдин Алханович, большой, медлительный, говорил басом. И было такое ощущение, что сидел он передо мной не за рабочим столом, а на столе, скрестив ноги, как важные кумыки на тахте.
Первый секретарь Мурат Кадырович, маленький, говорил тихо и неторопливо, налегая грудью на край стола, смотрел на меня снизу вверх, словно не я был у него на приеме, а он пришел просить меня о чем-то очень важном, личном, и от меня зависела его судьба. Казалось, он вот-вот сползет под стол и держится, упираясь в него широко расставленными локтями.
По моим ощущениям, в редакции все идет через пень колоду. Мои сотрудники пребывают в состоянии полудремоты, дисциплины никакой, на работу приходят не вовремя, уходят кто когда хочет. Хункерхан Хасаев, которого я еще не видел и жду не дождусь, уехал в командировку на дальние кутаны на три дня, прошло уже две недели — о нем ни слуху, ни духу. Если с ним ничего не случилось, придется объявить выговор. Удивительные порядки! Не нравится мне и панибратство сотрудников в отношении друг друга. Муслимат Атаевну все зовут тетушка Муслимат, а за глаза просто „тетушка“, как будто она не заведующая отделом, а простая базарная торговка, которыми наш Балъюрт буквально набит. Галича за его высокий рост зовут „торкалом“, и он не обижается. Варисова называют „гражданин начальник“, и он тоже в ус не дует. В коридоре постоянно снуют какие-то типы сомнительного вида, курят, плюют на пол, хабарничают с утра до вечера. Не газета, а какой-то веселый дом. Все это коробит меня, порой приводит прямо-таки в бешенство. Неужели так было всегда? Где же тогда хваленые порядки Чабувалова? Может, дисциплина развалилась за последние два месяца, пока в редакции не было „хозяина“? А может, эта анархия — просто вызов мне?
Сейчас у меня только два пути: или смириться со всем, или взять инициативу в свои руки. Но как, как это сделать? Не знаю как, но в такой ситуации — третьего не дано».
В субботу позвонила Яха. Когда раздались звонки междугородней, Казбек почему-то подумал, что звонят из обкома партии, интересуются его делами…
— Ты уже две недели не был дома, а обещал приезжать каждое воскресенье, каждое! — обиженно говорила Яха, — Далгат очень болен, высокая температура, плачет, зовет тебя.
— Хорошо, я приеду.
— Сегодня? — спросила Яха.
— Сегодня, к сожалению, никак не смогу, назавтра в номере стоит фельетон, надо все посмотреть как следует. Приеду завтра утром, — сказал Казбек.
Яха говорила что-то еще, но Казбек попрощался с ней и положил трубку.
