Пикап и грузовик выехали с территории аэропорта и вскоре скрылись за поворотом. Один из десантников поинтересовался, кто это вообще были такие. На что сержант ответил красиво и непонятно:
– Ласточка уходит…
Спецборт представителя администрации президента США уже выехал на рулежку, когда Стауту позвонили из ЦРУ.
Минуту назад он был уверен, что дикая выходка русских выдохлась, превратилась в пшик, а возвращение бронетехники и десантников в Боснию – технический вопрос ближайших часов. Но более осведомленные коллеги разрушили все иллюзии советника Стаута. И путь ему предстоял назад в обрыдшую Москву.
Через час он снова был в МИДе. Так же по-хозяйски шествовал по красным коврам. Так же свысока смотрел на дипломатов полувассального государства. Но буквально за несколько часов что-то неуловимо изменилось. То ли воздух стал другим на вкус, то ли в глазах собеседников зажглась крошечная искорка неповиновения, саботажа, мятежа.
Взъерошенный Стаут с выпученными глазами разгребал на широком столе в переговорной комнате спутниковые фотографии. На снимках хорошего и очень хорошего качества легко опознавалась военная колонна. Косарев безучастно смотрел на американского советника, Гладышев прикинулся неодушевленным предметом. Министр по-прежнему находился вне доступа в другом измерении или далекой галактике.
Косарев рассматривал беснующегося Стаута с чувством глубокого удовлетворения. Безусловно, что-то происходило, но никто толком не мог объяснить, что именно. В отсутствие инструкций оставалось полагаться на экспромт и интуицию. Дурацкая, по сути, ситуация – нет установки от начальства, нет выработанной линии переговоров. Да и какие переговоры! Стаут давно вышел за рамки дипломатического протокола. Нависал над столом и обвиняюще тыкал в фотографии костлявым указательным пальцем:
– Вот! Вот! Вот! Бронетранспортеры! Машины сопровождения! Заправщики! Почему они покинули предписанное расположение в Боснии? Что они делают в Приштине? Зачем они там? Куда направляются? Я вас спрашиваю!
Косарев невозмутимо придвинул к себе одну из фотографий.
– А у вас точно свежие снимки?
Подключился и Гладышев. Нашел в себе силы встретиться взглядом со Стаутом, отодвинул к советнику ближайшую фотографию:
– Квадратики какие-то… Знаете, это может быть что угодно. И где угодно.
Советник перешел на русский:
– Прекратите паясничать! Вы все прекрасно знаете, что русская армия вторглась в Косово! Белый дом этого так не оставит!
Гладышев задумчиво посмотрел на Стаута снизу вверх. Потом аккуратно подтянул и поправил узел галстука. Звонким щелчком смахнул пылинку с рукава пиджака. Собрался с духом и ответил тоже по-русски:
– А при чем здесь, собственно, Белый дом, друг мой? Посмотрите на глобус: где США, а где Югославия и Россия… Вам не кажется, что вы перебарщиваете?
Стаут ошарашенно посмотрел на него, машинально переспросил:
– Пере… – что?!
Гладышев руками словно бы обвел контуры большой кастрюли, потом двумя пальцами снял воображаемую крышку:
– Борщ. Суп – борщ! Слишком много борща!
Стаут выпрямился, медленно багровея. Не говоря ни слова, подхватил со стула портфель и стремительно вышел из переговорной – чтобы больше никогда не вернуться ни в МИД, ни в Кремль, ни в Москву, ни в Россию.
Штерн проснулся от резкого стука в дверь. Вскочил, забегал, стал быстро одеваться. Крикнул по-немецки:
– Минуту! Кто там?
– Доктор, вы срочно нужны внизу, – ответила Ветон.
Когда Штерн спустился к въездным воротам, из нескольких грузовиков одновременно выгружались оаковцы. Уцелевшие помогали раненым. Крики боли и стоны смешивались с руганью. Пострадавших волокли в сторону солдатского лагеря.
Штерн и Ветон постарались сразу оптимизировать процесс. Тяжелораненых велели укладывать на траву рядом с шатром, легкораненым указали на лавки солдатской столовой.
Из кузова на землю спрыгнул Бледный. Он явно был не в себе – дергалась щека, зрачки сузились до размеров макового зернышка. Расталкивая всех на пути, он размашистым шагом направился к шатру.
– Вы не ранены? – спросил Штерн по-сербски. – Вам помочь?
Бледный что-то угрожающе прорычал по-албански и прошел мимо. Стоявшая неподалеку Ветон могла бы перевести доктору: «Не смей со мной говорить на собачьем языке!» – но не стала.
– Мне показалось, это болевой шок. Вы видели его глаза? – спросил ее Штерн.
– Это другое, доктор.
Бледный шагал в дальний конец лагеря, к большому навесу, огороженному толстой металлической сеткой и ею же разделенному на несколько зон. В этих загонах на дощатом полу сидели, лежали, стояли изможденные люди. Немытые, небритые, нестриженые, в изношенной одежде.
Чувствуя недоброе, за альбиносом увязалось несколько человек, включая Штерна. На подходе к загонам Бледный выдернул из кобуры пистолет. Попутчики опасливо притормозили.
