Армейская колонна выехала на крутой берег горной речки. Впереди показалась тонкая ниточка подвесного моста. Машины остановились на вытоптанном пятачке перед ржавыми опорами, держащими стальные тросы.
– Оружие с собой, но в руки не брать, – приказал Чарич по рации.
В сопровождение он взял десять человек из охраны аэропорта. Бойцы выгрузились из машин, рассредоточились. Чарич вылез, размял ноги, через силу взглянул на противоположный берег – и словно посмотрелся в зеркало. Три пыльных джипа. У кустов и деревьев люди в камуфляже. Каждый вооружен, но руки свободны и на виду. Короткое техническое перемирие.
Чарич открыл Штерну дверцу. Тот спрыгнул в пыль, набросил на плечо небольшой городской рюкзак. Логотип «От сердец к сердцам» на заднем клапане. У него, наверное, и на трусах сердечки, раздражился Чарич.
– Я готов, – сказал Штерн.
С другой стороны реки раздался сиплый рев. Один из оаковцев перехватил на подходе к мосту старенькую косоварку, тянущую за собой осла. Было видно, как оаковец бьет себя пальцем по запястью, объясняя, сколько придется подождать. Старушка завозмущалась, запричитала по-албански, потянула осла за уздечку. Животина снова заревела.
Штерн ступил на мост первым, Чарич за ним, дощатый настил завибрировал, заиграл под ногами. Одновременно с другой стороны им навстречу двинулся оаковец в форме германского образца без знаков различия. Бейсболка с длинным козырьком затеняла его лицо. Чарич почувствовал, как холодная капля пота побежала по хребту.
Пока стороны сходились, над берегами повисло напряженное молчание. Бойцы югославской армии и бойцы ОАК смотрели друг на друга, на мост, на идущих навстречу друг другу людей. Старушка положила руку на холку ослу, тот послушно замер и как будто тоже смотрел на мост.
– Герхард Штерн, – сказал Чарич в спину доктору, – подтвердите, что действуете по своей воле, без внешнего давления. Напоминаю, что далее мы не сможем обеспечивать вашу безопасность.
– Подтверждаю, – не оборачиваясь, ответил Штерн.
Оаковец подошел вплотную, обратился к доктору по-сербски:
– Проходите к машине. Я догоню.
Штерн кивнул. Чарич остановился, глядя, как доктор уходит все дальше. Смотреть бы куда угодно – лишь бы не встречаться глазами с оаковцем.
– Слушай внимательно, комендант Чарич, – сказал тот негромко. – Через несколько дней вы уйдете из Косова насовсем. И от тебя зависит, будут ли в эти дни потери в твоем гарнизоне.
– Без НАТО за плечами ты не был бы таким самоуверенным, Смук.
– Не перебивай, времени нет. Аэропорт – не та вещь, чтобы оставлять без присмотра. С завтрашнего дня туда начнут прибывать люди. Не военные – мирные. Что-то вроде охраны порядка. Ты не будешь их трогать, вмешиваться в их дела и вообще замечать их присутствие. Заброшенные технические здания в южной части аэропорта – они разместятся там.
Чарич, наконец, решился посмотреть противнику в глаза:
– С чего ты взял, что я?..
Во взгляде Смука не было ничего угрожающего.
– Ни один твой человек не пострадает. Я лично пришел сюда, чтобы гарантировать тебе это. Вы спокойно упакуете вещички и уедете. Образцовая эвакуация. Майорские погоны. Или – сам знаешь.
Не дожидаясь ответной реплики, Смук развернулся и направился вслед за Штерном. Чарич еще несколько секунд стоял на месте, глядя оаковцу в затылок. Потом двинулся назад к своим. Доски ходили под ногами, задавая ритм шага. Ни один твой человек не пострадает. Ни один твой человек не пострадает.
Смук добрался до своего берега первым и сел на заднее сиденье джипа рядом с гостем:
– Привет, доктор Штерн!
Тот улыбнулся:
– Привет, Фитим!
Чарича у машины ждал заместитель, нервный поручик Прийович из последнего пополнения:
– Кто это был? Что ему было надо?
Чарич пожал плечами, устало плюхнулся на сиденье:
– Подтвердил, что доктору ничего не угрожает.
Две автомобильные колонны разъехались от реки в разные стороны, подняв клубы пыли. Старушка проводила оаковцев взглядом, покачала головой, похлопала осла по спине. Они вдвоем медленно побрели к мосту.
Милич оставил Шаталова у себя в кабинете, сам уехал по служебным делам до обеда. Предупредил, что потом пойдут знакомиться со старшим из «охраны порядка».
Шаталов расположился с полицейскими бумагами на диване у окна. Порой чтение сухих отчетов дает больше представления о событиях, чем десяток устных рассказов. Жестокая и безысходная картина происходящего поглотила Шаталова надолго. Смерть, насилие, беззаконие, террор. Бесконечные «-ичи», «-овичи» и «-евичи» в списках пострадавших или погибших. В редких случаях жертвами оказывались и косовары. На полях некоторых протоколов встречались рукописные пометки – может быть, это Милич оставлял напоминания сам себе: «добиться подачи в международный розыск», «скрылся на временно неконтролируемых территориях», «местонахождение неизвестно». Дела без результата, приговоры без исполнения.
