На подходах к деревне открылась орте дивная картина: дорога шла по краю глубокого, подобного чаше ущелья, на дне которого плескалось озеро – большое, как залив в море, и чистое, как девственница. И в нем, как в зеркале, отражалась гора, вершина которой увенчана была острыми черными скалами странного вида.
– Гляньте, это зубы! Зубы шайтана! – раздались голоса.
И впрямь походили эти скалы на обгорелые зубы джинна. И сказал тогда чорбаши[181] Якуб:
– Местные рацы называют их Чертов город. Вроде как живут там злые джинны, которые нападают на путников и сбрасывают их с тропы на скалы.
– И ты, стало быть, боишься этих джиннов?
Расхохотался Якуб, ажно живот его заходил ходуном:
– Джиннам впору бояться нас, ага!
– Не знаю, боятся ли нас джинны, – ответствовал Урханага, – но вот ежели на тропах этих обрушат они свои камни, целая армия не пройдет, застрянет.
Веселы были воины. Шли они по чужой земле так, будто была она своей. Вошла дорога в узкую седловину, склоны которой густо поросли деревьями диковинного вида. Местные называли их оморикой[182], было древо то высоким, едва не небо подпирало, и узким, как игла, да к тому ж еще и колючим. Такие деревья видел Урханага только в этих краях. И сгодились бы они по высоте и крепости своей не только на султанские галеры, но даже и на огромные мачты кораблей рыцарей италийских, что видал он в Золотом Роге, когда брали они Истанбул.
Пока предавался ортабаши этим размышлениям, на дорогу перед конем его чтото будто выкатилось из кустов придорожных. Проделки духов гор, не иначе. Встал конь Урханаги на дыбы, заржал. Следом встала вся орта, но пешим это было проще – был он единственным, кто мог позволить себе сидеть в седле, ибо янычары ходят пешими, лишь ортабаши и высокие сердары ездят верхом, право это даровано им самим султаном, да распространится власть его на весь подлунный мир! И когда справился Урханага с конем своим, узрел наконец, кого послал им на сей раз Всемогущий творец неба и земли.
Урханага верил в приметы, ибо не без оснований полагал он, что Всемогущий всегда дает знаки рабам Своим о том, что ждет их впереди. Если дорогу воинам перебегала корова или коза – это было хорошей приметой, если кошка или собака – могло выйти и так и сяк, а вот если женщина… Баба на дороге – хуже не придумаешь. Если дорогу воинам переходит баба – жди беды и всяческих безобразий, ибо женщины – это первейшие слуги шайтана, который, как известно, любит вводить во грех сынов человеческих, через это он и расстраивает их планы, и губит их. И все бабы на свете были в том одинаковы.
Говорят, когда маджарский король Ласло[183] с войском своим, которое дал ему Папа из Рима, шел в поход на Падишаха Богохранимой империи, дорогу ему перебежала какаято цыганка, которая вызвалась предсказать судьбу короля по руке его. И вместо того чтобы убить цыганку на месте, король выслушал ее и даже одарил маджарией[184]. И напрасно, ибо не прожил король после этого и трех дней – порезано было воинство гяурское под Варной, как мясо барана крошат в кебаб, сам же король головы недосчитался. Урханага помнил ту битву, она была горячей. Не сразу удача улыбнулась янычарам, но дело неверных было заранее проиграно. В Эдирне[185] знатно отпраздновали ту победу – не поскупился султан на дары богатые, взятые у гяуров. А голову короля начинили кореньями ароматическими и таскали по улицам на копье. Поскольку же при жизни носил он редкостные шаровары: одна штанина у них была черная, а другая – красная, то все войско рядилось в такие в веселии большом, а пилаф[186] варился на улицах в огромных котлах, и любой мог подойти и взять себе столько, сколько хотел. Не довела короля до добра зловредная баба.
Даже самые лучшие из женщин, вроде Фатимы, жены Али, и те были опасными чародейками. И ведь вот как назло – знали эти бабы, что от них столько разорения, так ведь нарочно лезли туда, куда не надо, будто было им там медом намазано, а они слетались на него, как мухи, вместо того чтобы дома сидеть и печь баклаву[187] для мужа своего. И вот ныне, по воле самого шайтана, не иначе, на дороге стояла баба, и это не сулило орте ничего хорошего. Тьфу! И что еще хуже, была это не какаянибудь старая и почтенная женщина, а совсем еще девчонка, большеглазая, со светлой как молоко кожей, черными бровями и длинными тяжелыми косами – темными, как ночь над Золотым Рогом. Сбилась с головы косынка, разметались косы по плечам…
Выбежала она на дорогу, не замечая их, смеясь и крича – наверняка чтото глупое, что ж ей еще кричать? – кудато в сторону, где, как было понятно по голосам, находились еще такие же, как она. Одна женщина – это уже смерть, а две – много хуже: умершие за веру попадут в рай, умершие изза бабских шашней – прямо к шайтану в казан. Но тут девчонка обернулась и заметила их. И ужасом наполнились глаза ее, от чего стали они подобны перезрелым маслинам. Такие украсили бы гарем какогонибудь субаши[188].
