Балканский венец полностью

Неверных нельзя было слушать, все они были лживы, и слова их были лживы, но слышал их Урханага, и как будто земля и небо менялись местами своими, черное становилось белым, а белое – черным. И будто он был не он, Урханага, славный воин, прошедший с ятаганом половину подлунного мира, а ктото совсем другой. Простая песня, лишенная смысла, как и все, ей подобные. Что с того, что он ее слушает? Разве может эта глупая женщина обмануть его или еще както навредить?

Было в этом какоето колдовство, не иначе. Но очнулся воин от наваждения и обнажил саблю:

– Эй, женщина!

Прервалась песня, и полные ужаса глаза посмотрели на него, как будто он был зверь, вышедший из лесу, а с клыков его капала кровь. Попятилась женщина, пытаясь закрыть ребенка своего от изогнутого клинка. Она понимала слова его, ибо сказаны они были на ее языке, которого он не должен был знать:

– Стой, женщина! Ты ведьма? Что ты пела? Отвечай!

Неверные вокруг них застыли в великом ужасе, и только какойто старик заступил ему дорогу. Он низко склонил голову свою и припал к стремени Урханаги:

– Не гневайся, господин! Это глупая женщина, не ведьма она. Она просто пела колыбельную своему ребенку. Мы все склоняем головы пред величием султана и силой посланцев его. Не гневайся, господин.

Новым воинам нельзя было слушать речи гяуров, ибо были они все лживы и богохульны. Нельзя. Но он слушал и даже говорил на их поганом языке:

– Что за песню пела она? Это тайное заклинание? Она хотела напустить на меня порчу?

– Что ты, господин! Как можно! Это просто колыбельная, ее здесь все поют – спроси любую бабу на деревне, если не веришь.

Неверным нельзя было верить – так зачем же он говорил с ними?

– Любую бабу, значит?

– Да, господин. Если она родом с Подринья[203]. В других местах эту песню поют подругому.

Ужас в глазах неверных сменился надеждой, что их не порубят на кебаб здесь, прямо на этом месте. Но это не занимало Урханагу. Глупые бабы, слабые людишки… Зачем он тратит на них время? Новым воинам нет нужды воевать с женщинами и детьми, это слишком легко и скучно. В разгар боя пить с клинка кровь врага своего – настоящего, того, который бьется и не боится, – это как глоток чистой воды в пустыне. От этого обретали новые воины силы, взятые ими у побежденных врагов. Но такие враги по нынешним временам – редкость. Все боятся новых воинов, трепещут пред ними, а значит, и кровь их стухла, запах ее неприятен. А эти селяне… Они боятся так сильно, что вонь слышна еще на подъезде к селениям их. Пусть поют свои песни и рассказывают свои байки. Они пусты, и нет в них вреда.

Вернулась сабля на место свое.

– Ладно. Пусть поет. Только другую песню.

Склонился старик еще ниже. Кха! Урханаге не было дела до этих червей, копошащихся в навозе:

– Эй, женщина! Давай пой, услади наш слух красивой песней!

Вышла женщина вперед, сжимая в руках ребенка своего, и запела – ни разу не дрогнул голос ее, хотя на глазах выступили слезы, а ребенок надрывался от крика:

И песня эта не прерывалась, пока орта не покинула деревню, слышна она была даже за поворотом дороги. Сила – вот что главное. У кого есть сила, тот получит и остальное. Таков закон Всемогущего творца неба и земли.

После той песни и захромал конь Урханаги.

* * *