Балканы: окраины империй полностью

Северный полюс современного сербского мира (46°5′55″ с. ш.) — город Суботица совсем неподалеку от границы Воеводины с Венгрией. Здесь нет и следа русской меланхолии, зато торжествует мадьярская печаль. На улицах наряду с сербской частенько слышна венгерская речь. Главное здание Суботицы, роскошный таун-холл, в котором хватило места не только всем органам местной власти, но также научной библиотеке, паре банков и дюжине различных негосударственных организаций, являет собой прямо-таки образцовый пример венгерской архитектурной сецессии. И крыша ратуши, и фасад дворца архитектора Ференца Райхла, как несложно приметить, декорированы цветной керамикой производства фабрики Миклоша и Вилмоша Жолнаи — эту глазурованную плитку, безошибочно мадьярский отделочный мотив, ни с чем не спутаешь. Обедал я неподалеку от улицы Шандора Петефи (венгерский патетический поэт словацко-сербского происхождения) в чарде, названия которой не запомнил, но в меню значились рыбный суп халасле, гуляш, паприкаш, токайское вино и ликер Unicum Zwack. Век назад, будучи третьим по численности населения городом Венгрии, Сабадка если и не бросала вызов Будапешту, то наверняка задавала тон соседним Сегеду и Байе. Все изменилось, когда по окончании Первой мировой войны сербская королевская армия эффективно вышла на новые рубежи и удержала их, действуя сообразно декларации Майского политического собрания и пребывая в уверенности в том, что Воеводина являлась исконно сербской землей. Теперь венгерское название области, Vajdaság, — только тень мадьярского прошлого.

^{Суботица. Открытка. Ок. 1914 года}

^{Суботица. Ратуша. Фото автора}

Закономерность такого исторического выбора подчеркивает белокаменный памятник царю Йовану Ненаду на площади Свободы. Этот феодальный правитель (вероятнее всего, самозванец) появился в период слабости центральной венгерской власти совершенно ниоткуда. В 1526–1527 годах Ненад — кажется, командир отряда сербских наемников, прозванный современниками Черным человеком, поскольку по всему его телу, от макушки до правой пятки, якобы проходила угольного цвета полоса, — смог на короткое время объединить своим мечом земли вокруг Суботицы. Правил царь вполне в балканской традиции, жестоко оборонялся от врагов и вскоре погиб, как выяснили историки-патриоты, от подлого выстрела венгерской пищали из засады. Утвердившись к северу от Дуная через 400 лет, южнославянская власть в 1920-е высекла на гранитном царевом постаменте: «Твоя мысль была праведной» — с намеком на то, что сербство в Воеводине образовалось не на пустом месте. О смысле такого «исторического права» можно, но не нужно спорить: территориальные приращения всегда нуждаются в идейном обосновании, но все-таки сила рождает власть чаще, чем справедливость. Как и многие другие проигравшие, Черный человек стал фольклорным героем, имя его вошло в легенды, хотя Сергей Есенин посвятил свою знаменитую поэму вовсе не ему.

Тот, кто когда-то в пылу романтических аллегорий назвал центральные области Сербии славянским Пьемонтом, придумал для Нови-Сада столь же сомнительный эпитет «сербские Афины». С этим городом, конечно, связаны многие имена национального возрождения XIX века, у него неплохая историческая топография, кроме того, местные предприимчивые молодые люди уже два десятилетия проводят в Петроварадинской крепости отличный фестиваль современной музыки Exit, на мой вкус, один из лучших в Европе. Придумывался он, что видно по названию, не только как исследование рок-н-ролльной танцевальной альтернативы, но и как поиск выхода из экзистенциального тупика, в котором Сербия оказалась в конце минувшего столетия. Многие посетители фестиваля нашли свой личный «экзит», переселившись с родных просторов в более благополучные страны, но многие и остались, чтобы честно поднимать придунайскую целину.

Нови-Сад неправильно сравнивать с Афинами еще и потому, что этот город задает Сербии, балканской по сути стране, центральноевропейский — никакой не слегка ориентальный, не античный, не православный, не византийский — стандарт. Новисадская кондиция Mitteleurope столь чистой воды, что даже грешит некоторой безликостью. Наверное, когда Мария Терезия в 1748 году вместе с именем даровала городу статус вольного королевского поселения, она что-то подобное и имела в виду. «Здесь будет город-сад»: конечно, это не австрийская проекция утопии Кампанеллы, но прогрессистская формула явственно прочитывается. В Крагуеваце она, скажу так, прописана простым карандашом, а в южносербском Нише от нее ни цифры и ни буквы. Первая половина XIX века, когда Нови-Сад с населением в 20 тысяч человек был самым крупным сербским городом на Земле (при этом только два жителя из трех были сербами), вообще превращена местными историками в благословенную эпоху Siècle des Lumières.