Балканы: окраины империй полностью

Термин «Югославия», как считают ученые, не согласные с «черногорской теорией», предложил для употребления во второй половине 1860-х годов деятель хорватского национального возрождения, епископ из Джякова Йосип Юрай Штросмайер. Кстати, он был не совсем славянином, а потомком офицера-немца, выходца из Штирии. В Хорватии почтенного епископа почитают как отца отечества, в том числе и потому, что Штросмайер деятельно (и относительно успешно) выступал за автономизацию разобщенных хорватских земель в составе Австро-Венгрии. Современник и мировоззренческий противник Штросмайера Анте Старчевич считал унизительной любую форму национального подчинения: «Будь ты в тюрьме один, будь с товарищем, все равно ты заключенный». Этот политический писатель обосновывал требования национальной независимости популярной в Европе XIX столетия концепцией «исторического права»: ведь Хорватия как государство непрерывно существовала со времен Средневековья, добровольно приглашая иноземных королей на царство. В работе «Избранные письма» (1871) Старчевич предложил хорватским патриотам программу действий сразу на несколько поколений вперед: «Все исторические народности на своей земле равноправны, нет ни первой, ни второй, ни средней, ни последней, каждая народность имеет право на сущестование и развитие… Пусть будет счастлив мадьяр в Венгрии, Австрия — у себя дома, но превыше всего — да будет счастлив хорват в Хорватии».

Старчевич тоже считается отцом отечества, и он куда популярнее нацеливавшегося на солидарность между народами Штросмайера. Мой сын, друживший с пареньком по имени Борна (тезка первого князя Приморской Хорватии), поступил в среднюю школу имени Старчевича, и мне доводилось присутствовать на линейках в фойе учебного корпуса у бюста этого великого гражданина. Как-то раз мы даже отправились на экскурсию на могилу Старчевича в загребский пригород Шестине. Одна из мраморных фигур монументального надгробного памятника — прекрасная Croatia, дама со стиснутыми кулаками, уставшими от иноземных оков. Хорватский историк Иво Голдстейн сообщает: Старчевич перед смертью настоял на том, чтобы его похоронили за границами Загреба, протестуя против засилья австрийцев в городе. Редкой чистоты принципиальность.

Почему же у хорватского отечества такие разные отцы? В Хорватии принято считать, что югославизм возник не просто из безотчетного и беспричинного желания объединиться в братстве, но, в частности, как реакция связанных «общностью языка и чувств народов» (выражение журналиста Натко Нодило) на попытки германизации, мадьяризации, итальянизации или на османскую угрозу. В этой теории тоже много романтизма: например, ее основоположники намеревались превратить Хорватию в центр южнославянской если не политики (эту роль играла уже имевшая государственность Сербия), то культуры — мечтали о «южнославянской Тоскане», а Загреб представляли «южнославянской Флоренцией», хотя на эту роль претендовал еще и Дубровник. Нодило в 1860-е или 1870-е годы предсказывал возникновение «Южной Славии», страны от Дуная до Эгейского, Черного и Адриатического морей.

^{Загреб. Площадь Анте Старчевича. Фото. 1943 год. Государственное агентство «Архивы», София}

Усилия народов по «определению себя» на Балканах предпринимались точно таким же образом, как и в остальной Европе, разве что с некоторым отставанием по фазе — либо через языковую, либо через религиозную идентификацию. Российский историк Владимир Фрейдзон верно заметил: наднационального и нейтрального югославизма не существовало — в Сербии эти настроения в XIX веке были выражены довольно слабо, а в Хорватии стали формой такой национальной интеграционной идеологии, в которой национальный компонент был важнее интеграционного. Хорваты, получается, постигали свою суть через солидарность с соседними славянскими народами.

Посеянные епископом Штросмайером и его единомышленниками идейные зерна дали нескорые, но бурные всходы: в конце Первой мировой войны югославизм стал raison d’etre расширенного сербского королевства под скипетром династии Карагеоргиевичей, а после Второй мировой способствовал продвижению проекта Балканской федеративной республики. Но размах исторического маятника широк: в 1947 году государственное объединение Югославии и Болгарии выглядело перспективой столь же реальной, сколь утопическими кажутся теперь сербско-хорватское или болгарско-македонское государственное братство.