Дубровник в разгар сезона выглядит как столица Семи королевств из саги Джорджа Р. Р. Мартина, только вместо статистов, нанятых для киносъемки средневекового фэнтези, улицы переполнены несметными полчищами отпускников. Древний город замкнут в поясе двухкилометровых крепостных стен, словно орех в скорлупе, и его ежедневно по нескольку раз берут безжалостным штурмом армии белых, желтых, темных ходоков. Куда больше, чем прошлое Рагузской республики, их интересуют топография Королевской гавани и хронология сериала «Игра престолов», фрагменты четырех или пяти сезонов которого снимались в Дубровнике, чем и обеспечили ему новую вечную популярность. Сувенирные лавки завалены майками с принтом «Зима близко», сумками из кожзама с надписью «Север помнит», куклами-барби с ликом Дейнерис Таргариен, у витрин несут дозор восковые фигуры Джона Сноу. Глобальная попса убивает город, и все усилия по его спасению, кажется, обречены на провал.
Благородный Дубровник, жемчужина Адриатики, сдался на милость обожателей «Песни льда и пламени». Туристическая саранча выгружается на причалы с многоэтажных круизных теплоходов, чтобы за шесть часов пребывания в городе слопать пасту с морепродуктами, выпить кружку пива и, главное, сфотографироваться на том самом месте, где обнаженную и опозоренную Серсею Ланнистер водили по площади на потребу черни. Праздник довершает прогулка по крепостным стенам под палящим солнцем, добровольная пытка стоимостью 20 евро.
Но вы-то не позволяйте себя одурачить, вы помните: к таким, как Дубровник, городам — если только не хочешь показаться глупым и смешным, — нужно относиться с некоторым холодным отчужденьем.
И мое отчужденье назовем наблюденье.
За четверть века путешествий по Балканам я побывал в Словении не меньше десяти раз. Неизменно приезжал в Любляну, Марибор, Копер или Крань с удовольствием, но мне никогда не хотелось остаться в этой стране надолго. Очень ухоженный, весьма живописный край, идеальное место для того, чтобы встретить и провести старость: местами похоже на Австрию, местами на Италию, но не Австрия и не Италия, и уж точно, по внутреннему ощущению, не Балканы. Словенцы по своим языку и крови — южные славяне, но по характеру и сути самые что ни на есть западные европейцы; получается, самые западные южные славяне. Прохладные. Они увереннее всех других прорвались в Старую Европу; никто на европейском востоке не живет лучше Словении, и ни одна страна за бывшим железным занавесом быстрее Словении не развивается.
Дело, конечно, не только и не столько в экономических показателях. Помню одно из первых своих впечатлений от Словении, где все такое маленькое и такое аккуратненькое, — слегка наивное удивление, вызванное подробностями культуры небольшого народа. В люблянском книжном магазине обнаружился полный набор переводов произведений мировой классики на словенский — оказывается, у них есть все то же, что и в Москве, подумал я. При этом словенский, на котором говорят всего-то 2 миллиона человек, — один из самых неоднородных языков мира, чуть ли не четыре десятка диалектов. Даже такая малая культура, как словенская, может быть самодостаточной.
Самодостаточна и вся эта выглядящая вполне счастливой страна. Словения собрала джентльменский географический набор счастья: берег теплого моря, высокие скалистые горы, глубокие подземные пещеры, густые леса, чистые озера, привольные луга, уютные города, милые деревни, цивилизованное соседство с Австрией и Италией — и все это на территории вдвое меньшей, чем Московская область; от одной дальней границы до другой три или четыре часа автомобильной поездки. Мой остоумный польский коллега-путешественник назвал словенцев «предателями славянского бардака».
Но главное счастье Словении — в успешных поисках ответа на проклятый балканский вопрос: как немногочисленному народу, тысячу лет томившемуся под гнетом чужих властителей, а потом получившему в довесок еще и полвека коммунистической диктатуры, сохранить свои язык, самосознание, фольклор, обычаи, историческую память и, отвоевав в подходящий момент самостоятельность («Словения смогла хирургически точно отрезать себя от Югославии», — одобрительно сказал один западный историк), всего за пару десятилетий — ничтожный ведь срок! — развернуть полноформатное государство? При этом словенцы и их предки веками были крестьянской народностью, а словенская культура развивалась вопреки постоянному германизаторскому натиску.
Винценс Раймонд Грюнер. «Праздник свободы в Лайбахе». Литография. 1815 год. Британский музей
