Эванджелина надеялась, что это приключение приведет ее к купальне, поскольку, когда добралась до дверей на другой стороне моста, она уже понятия не имела, куда идет.
В отличие от мансарды на дереве, постоялый двор был освещен и наполнен приятным теплом, который она хорошо запомнила. На стенах весело мерцали свечи в канделябрах, и даже со своего места Эванджелина чувствовала нарастающее тепло огня, пылающего в очаге у входной двери на первом этаже, под многочисленными комнатами.
Она не знала, что такого особенного в этом месте – искрящиеся ли огоньки снаружи или успокаивающее потрескивание пламени в очаге, – но с каждым шагом ей казалось, что она покидает страницы трагической истории, некогда бывшей ее собственной жизнью, и попадает в затерянную сказочную страну, где времени и бед не существовало и в помине.
Эванджелина понимала, что не может оставаться здесь вечно. Но на одну странную секунду она порадовалась, что ранена и ей нужно хорошо отдохнуть, потому что не хотела пока покидать это место.
Посетив наконец купальню, Эванджелина почувствовала себя еще лучше. Приятно было вымыть руки и лицо и провести гребнем по волосам, хотя это не помогло укротить золотисто-розовую копну. Но вряд ли стоило беспокоиться о прическе, особенно когда расхаживаешь по дому в одной лишь рубашке. Той самой рубашке, которая была на Джексе в ночь костюмированного бала. Правда, черные рукава, которые он закатывал до локтей, оказались слишком длинными, но подол прикрывал ее бедра.
Она понимала, что нужно вернуться на мансарду, пока кто-нибудь не увидел ее в таком виде – кто-то наверняка должен был следить за огнем в очагах.
В коридоре перед купальней снова запахло пряным яблочным сидром и теплым свежеиспеченным хлебом, отчего у нее заурчало в животе. Видимо, запах доносился из таверны, расположенной рядом со входом.
Эванджелина прикусила губу. Пусть она и чувствовала себя немного лучше, подниматься и спускаться по четырем лестничным пролетам было бы нелегко, не говоря уже о том, что она бродила здесь практически голой. Но хлеб и сидр пахли столь восхитительно, что она решила отбросить эти опасения.
Медленно преодолев ступени, Эванджелина обнаружила на нижнем этаже красиво украшенный холл. Она увидела округлую дверь, через которую Джекс пронес ее прошлой ночью. На дереве были вырезаны декоративные грибы, похожие на те, что росли на крыше. Над ними кто-то вырезал фразу:
По левую сторону от двери находилась лестница, по которой она только что спустилась. Возле стены стоял разожженный очаг, который она видела сверху. Там же виднелись выемки и крючки в виде веток, на которые, судя по всему, путники вешали плащи и оружие – мечи и ножи запрещалось проносить в таверну, которая располагалась справа от главного входа. Двери были открыты, и Эванджелина почувствовала аромат сладкого пряного сидра.
Сначала она подошла к необычным часам, на которые обратила внимание еще прошлой ночью. Эванджелина думала, что ей все померещилось в приступах боли, но часы оказались именно такими, как она запомнила. Яркими и расписными, с названиями блюд и напитков вместо цифр. Сейчас золотая часовая стрелка указывала на
Эванджелине внезапно захотелось медового пирога, но ее отвлекло кое-что другое. Прямо рядом с необычными часами на деревянной панели были вырезаны два имени:
Сердце Эванджелины рухнуло в пятки.
– Шпионим?
Эванджелина обернулась на голос Джекса. Она хотела сказать, что просто шла на запах свежего хлеба и яблочного сидра и что она совсем не беспокоилась из-за имен Джекса и Авроры, стоящих вместе, но не смогла выдавить ни звука.
Перед ней стоял Джекс в одних лишь брюках, неприлично низко сидящих на бедрах. Увидев его без рубашки, Эванджелина смутилась. Рельеф его живота казался гладким, словно мрамор. Его тело было воплощением совершенства, за исключением нескольких покрасневших следов от укусов, спускавшихся от шеи к плечу.
– Неужели это я сделала? – Эванджелина с ужасом вспомнила, как кусала его, но думала, что это случилось лишь единожды.
– Ты и правда не помнишь? – Джекс склонил голову набок, и Эванджелина готова была поклясться, что он сделал это лишь для того, чтобы она получше рассмотрела следы зубов на его коже.
Она хотела сказать, что совсем не помнит, как кусала Джекса за шею, как впивалась зубами в его плечо, но слова не шли.
– Я прикрою их. Если ты вернешь мне рубашку. – Его глаза блеснули, когда он опустил взгляд вниз, скользнул по ряду крошечных пуговиц на рубашке и спустился к ее обнаженным ногам.
Эванджелине и раньше было тепло, но теперь ее кожа запылала. Она не верила, что Джекс отберет у нее рубашку, но с ним никогда нельзя быть в чем-то уверенной.
Уголки его губ приподнялись в лукавой улыбке, и он шагнул ближе к Эванджелине.
