— Знаю. Мне так хочется рассказать ему о том утре, когда я приготовила ему сюрприз, — улыбнулась Юдит. — О раннем утре в сорок втором году. Я ехала на велосипеде по узкой лесной дороге. Светало, у меня с собой был термос с кофе и свежие булочки. Это был день его рождения. Он был на каком-то задании в лесу, что-то сторожил. Я знала, где его искать.
— Он обрадовался? — рассеянно спросила я. Июльское утро? Сорок второй год? Все это было так далеко.
— Я не добралась до него. Потому и хочу теперь рассказать.
— Что случилось?
— Я услышала рокот мотора за спиной. Надо было сразу соскочить с велосипеда и спрятаться. Почему же я этого не сделала? Спустя минуту было уже поздно. Нет, не могу рассказать. Даже ему не смогу…
Юдит раскачивалась, обхватив голову руками. Я видела, что мне она и в самом деле не может ничего рассказать. А Бенгту, может быть, и смогла бы.
Еду в больницу сразу после ночной смены. Поднимаюсь в лифте на третий этаж, записываюсь в регистратуре, плачу за посещение. Сажусь на диван, обитый кожзаменителем. На часах четверть восьмого. Скоро моя очередь. Сердце отчаянно бьется. Я смотрю на женщину в окошке регистрации и вдруг чувствую, как ужасно мне хочется пить.
— Можно стакан воды? — я и не заметила, как произнесла это вслух. Женщина указывает в сторону туалета — там есть кран.
В туалете я вижу свое отражение. Вот уже несколько дней я старалась не смотреть на себя в зеркале. Не хочу видеть свое лицо! Но вот оно передо мной, такое же, как прежде — не изъеденное червями, и глаза не светятся, как у вурдалака. Волосы не выпали, скальп не обнажился. Я немного бледнее обычного, но, осторожно касаясь пальцами лица, я чувствую, что кожа совсем ровная. Странно, что я выгляжу как раньше. И вдруг внутри, где-то в глубине что-то вздрагивает. Трепет бабочкиных крыльев.
А вдруг это мой ребенок? Тот самый, которого у меня вот-вот заберут чужие люди?
Этого не должно случиться. Надо бежать! Бежать, пока не поздно.
Выскочив из туалета, я хватаю с дивана куртку и, не дождавшись лифта — а вдруг сейчас наступит моя очередь, и у меня заберут ребеночка? — несусь вниз по лестнице, как будто за мной гонятся. Мчусь по улице, прокладывая себе дорогу сквозь толпу спешащих на работу, бросаюсь к автобусу, который вот-вот закроет двери и уедет.
Рухнув на сиденье в конце салона, я замечаю, что водитель наблюдает за мной в зеркало заднего вида. Наверное, думает, что я сбежала из психушки, и что за мной несутся санитары.
— Трогай! — кричу я, и водитель закрывает двери. Автобус едет дальше.
Дверь открывается, и я вижу Бенгта в бордовом халате. Он удивленно смотрит на меня: я пришла без звонка, мы не виделись с той самой случайной встречи в залитом солнцем парке, когда он побоялся заговорить с Юдит.
— Как она? — тревожно спрашивает Бенгт. — Что-то случилось?
— Она тоскует по вам. Потому я и пришла. Рассказать, что она сильно по вам тоскует.
— Но она не болеет?
Я только качаю головой в ответ, еле переводя дух. Бенгт приглашает меня войти внутрь. Пока я раздеваюсь, он рассказывает о квартире, в которой живет вот уже тридцать лет. Я замечаю, что он волнуется.
— Хочешь позавтракать?
Я с готовностью киваю.
Бенгт варит яйца и поджаривает хлеб в тостере, достает красивые английские чашки, большие, как суповые миски.
— Она очень хочет с вами встретиться, — говорю я, дожевав тост с английским мармеладом.
— Это ты так думаешь, или она сама сказала?
— Она хочет знать, когда вы ее навестите. Дело спешное, — говорю я.
Бенгт встает и подходит к окну.
— А если мне это не по силам?
— Как это — не по силам?
Бенгт оборачивается и смотрит на меня, долго-долго.
— Значит, вы боитесь? Мне так и передать? Она скоро умрет, а вы боитесь ее навестить.
— О чем ты говоришь! Она не умрет.
— Не сейчас, но скоро. И она много думает о том, что не успела завершить.
Я вижу по лицу Бенгта, что он отказывается верить. Все это не укладывается у него в голове.
— Мне хотелось бы встретиться с ней в другом месте, не в доме престарелых, — Бенгт бросает на меня жалобный взгляд, как будто я могу помочь. — Не представляю себе Юдит в больничной палате.
— Она может приехать сюда на такси… — предлагаю я. — Вы могли бы пригласить ее на обед и…
Бенгт качает головой.
— Только не сюда! Ей это покажется… слишком… нет, не сюда.
Я так проголодалась, как будто не ела сто лет, так что проглотила еще два бутерброда, потом яйцо, и запила все это тремя чашками чая с молоком и медом.
— Молодые люди могут есть сколько угодно, а на внешности это никак не отражается, — улыбнулся Бенгт.
— Скоро на моей внешности все отразится, — ответила я, чувствуя необычайное спокойствие, как будто, сбежав от хирургических инструментов, я избавилась ото всех проблем.
