Бросок! Я наудачу ткнула в приближающуюся ко мне тушу и упала на спину, спасаясь от щупалец. Мы с октопулосом оба промахнулись. Он пронесся надо мной, втыкая в рыхлую землю длинные когти. На мгновение я увидела сероватое мягкое подбрюшье в складках кожистой мантии — острие стика без труда пробьет кожу, не защищенную костяными пластинами.
Я поползла на лопатках, не сводя взгляд с твари, готовящейся к новому броску. Свернула стик и держала его вертикально вверх. У меня будет еще одна попытка. Последняя.
— Давай! Урод! Чего смотришь! Нападай! — заорала я.
Октопулос заклекотал и защелкал. С огромной скоростью полетел ко мне, перебирая всеми восемью конечностями.
Я сжала стик в то единственное мгновение, когда он завис надо мной и затоптался, приноравливаясь, как бы получше нанизать добычу на когти, а потом полакомиться ею. Острие вонзилось в тело твари, впрыскивая смертельный яд. Мне на лицо полилась горячая черная жидкость — кровь бестии. Октопулос передернулся и завалился набок, придавливая меня тяжелыми щупальцами, каждое в обхвате с ногу взрослого мужчины.
Минуту я лежала не шевелясь, оглушенная, и не верила, что все закончилось. Почему-то казалось, что тварь притворяется, ждет, когда я попытаюсь освободиться, и тогда нападет снова. Но октопулос лежал неподвижно, безвольно, разом превратившись из сгустка мускулов в гору мяса.
Постанывая, я выбралась из-под туши. Я держалась на одном адреналине, но голова кружилась все отчаянней, плечо горело огнем.
Надо убираться! Нельзя терять сознание: следом за октопулосом придут другие твари. Я зашарила рукой в сумке. Наткнулась на аккуратно завернутый отцом в бумагу хлеб и сыр, глаза защипало от слез: он торопился и все равно не забыл позаботиться о перекусе. Отец всегда продумывал все до мелочей. И поэтому я надеялась… Нет, я была уверена, что он вспомнила о настойке жильника.
Медлительная левая рука шарила в сумке, снова и снова нащупывала свертки с едой, а правая почти потеряла чувствительность, поэтому я перевернула сумку вверх тормашками и вытрясла содержимое на землю. В предрассветных сумерках блеснули крошечные флаконы с фиолетовым настоем. Я зубами выдрала крышку и опрокинула на язык вязкий горький жильник. В голове прояснилось, и боль отступила. Сцепив зубы, я встала на ноги, придерживая левой рукой правую под локоть.
— Уголек! Иди ко мне, мальчик.
Я не увидела коня, сливающегося по цвету с встающей на горизонте чернотой, но он сам пришел на зов, испуганно фыркая в сторону октопулоса.
— Не бойся, не бойся. — Я погладила его по морде, успокаивая. — Хороший мальчик.
Ногу на круп удалось закинуть не с первой попытки: я не привыкла забираться на коня, схватившись за луку с левой стороны. Послушный конь нервно переступал ногами, но не двигался с места. Ладонь, испачканная кровью, снова и снова соскальзывала. Я закричала, завыла, как дикий зверь, вложив в этот крик всю боль и безнадежность: за моей спиной остался укрытый тьмой гарнизон, и я не сомневалась, что отец погиб. Отчаяние придало сил — я вскарабкалась в седло.
Придерживая поводья одной рукой, я поскакала в Сул.
…Из трех городов, пострадавших во время прорыва, Сул оказался разрушен меньше всего. То ли потому, что находился чуть в стороне, в низине между холмов. То ли потому, что в городке собрали небольшой, но сработанный отряд, возглавляемый молодым оградителем — вчерашним выпускником Академии. Мне рассказали, что он сумел поднять щиты и удерживал их довольно долго, дожидаясь помощи отдаленных гарнизонов.
Однако я тешила себя надеждой, что и я, опередившая на полчаса основную волну Прорыва, внесла свой вклад в спасение города.
— Закрывайте ворота! — заорала я, влетев в беспечно распахнутые деревянные створы. — Прорыв!
Я спешилась, увидела перепуганного городского стража, бегущего ко мне; двое других уже налегли на лебедку, опуская чугунную решетку. Силы оставили меня, и я потеряла сознание.
События последующих дней я провела в дурмане непрекращающихся кошмаров и боли, выныривая лишь ненадолго, когда чьи-то руки подносили к губам чашу с горьким снадобьем.
— Глотай, глотай, девочка. — Шершавая ладонь гладила меня по вспотевшему лбу. — Полегче станет. Жаль, нет дара у меня. Я ж не целитель, только лекарь.
Кто-то разматывал бинты на плече, сокрушенно цокал, втирал мазь в дергающее, как больной зуб, плечо, отчего я выгибалась дугой и грызла и без того искусанные губы.
— Ничего, ничего… Заживет… Долго заживать будет, но заживет.
Время от времени сквозь опущенные ресницы я видела пожилого мужчину в накидке городского лекаря, он толок в ступке ингредиенты, нагревал их в небольшом тигле, бесконечно бурчал под нос, уходил и приходил — покрытый серой пылью с ног до головы, и его уставшее лицо было таким же серым, как эта пыль.
— Прорыв… — прошептала я пересохшими губами, когда смогла говорить.
Лекарь услышал, подошел, наклонился надо мной, посмотрел с горечью.
— Все закончилось, девочка.
— Все… плохо?
— Плохо. Но лучше, чем в Лифрее и Истэде…
— Футляр! — встрепенулась я.
