— Должен сделать вам замечание, товарищ Травников, — продолжал Гаранин официальным тоном, — вы мало занимаетесь воспитанием подчиненных.
— Замечание принял, — сказал Валентин. — Но вы же знаете, товарищ замполит, что Бормотов — особый случай. Очень трудный, строптивый характер.
— Знаю, конечно. Каждый характер требует индивидуального подхода. А не отношения вообще. Понятно?
Но отсидел Бормотов на гауптвахте только сутки. Началась подготовка к выходу «эски» в море, и ему надлежало находиться в седьмом отсеке, принимать торпеды, а не «прохлаждаться на губе». Об этом из штаба бригады позвонили в комендатуру. Сергеев отправил Травникова забрать строптивца с гауптвахты.
Бормотов, небритый, с опухшей нижней губой, сухо ответил на вопрос Травникова о самочувствии:
— Лучше всех чувствую.
Они шли по улице Зосимова. Попутные тополя мотали облетевшими ветвями под порывами ветра. Травников рассеянно раскатывал мысли о погрузке торпед, об индивидуальном подходе к несимпатичному подчиненному, а главная мысль была — удастся ли вечером выбраться к Маше.
Вдруг Бормотов сказал:
— Знаю, вы меня не любите, лейтенант, потому и не спрашиваете.
— О чем я должен спросить?
— Должен! Ничего не должен никто… Мы с Зиной на танцы пришли, как раз танго заиграли, вот. Танцуем, значит. Вдруг этот, едрит-твою, подходит. Хватает ее за руку и как дернет…
— Кто?
— Ну кто — Коньков! С ремзавода. Гад лохматый.
— Дернул за руку, а дальше?
— Он Зину к выходу потащил, она отбивалась. А мне что — смотреть спокойно? Догнал, Зинку отнял, Коньков орет, ударил меня. Ну я же понимаю, где мы столкнулись. Говорю: «Давай на улицу выйдем». А у него искры из глаз. Орет как не знаю кто. Там ребята были с «Иртыша», они мне помогли Конькова на улицу вывести. Ну а дальше… Пусть он, едрит-твою, спасибо скажет, что я его ремнем с бляхой не уложил. Под ноги адмиралу.
— Какому адмиралу?
— Ну, там памятник кому поставлен?
— А-а, Беллинсгаузену. Так вы у памятника дрались?
Бормотов не ответил. Дождь заморосил, — западный ветер нагнал-таки тучи, набухшие небесной влагой. Дождливая шла она — вторая военная осень.
— А за что ему памятник стоит? — спросил вдруг Бормотов.
— Беллинсгаузен в прошлом веке открыл Антарктиду, — сказал Травников. — Он и Лазарев первые, кто увидели ее берега. И положили на карту.
— Вы, лейтенант, много чего знаете, — сказал Бормотов, помолчав. И, когда уже пересекали площадь Мартынова, добавил: — Я ведь тоже… не очень-то вас… но уважаю.
— Спасибо.
Травников посмотрел на него: не насмешничает ли? Но лицо строптивца не выражало насмешки. Напротив, было очень серьезно.
Вошли под арку Купеческой гавани.
— Приведите себя в порядок, Бормотов. И — на лодку.
— Есть, товарищ лейтенант.
День прошел в хлопотах, обычных перед выходом в море. В первый и седьмой отсеки были приняты торпеды в полном комплекте, в кранцы обеих пушек погружен боезапас. Командир Сергеев со штурманом Волновским прорабатывали на карте маршрут. Когда Травников после ужина спросил у Сергеева разрешения «сходить на берег», тот посмотрел на него раздумчиво.
— Ну, если у вас все в порядке…
— В порядке, товарищ командир, — сказал Травников. — В торпедах давление воздуха проверено, гироскопы отрегулированы.
— Вы женились, Валентин Ефимович? — прервал Сергеев его доклад.
— Фактически да, а формально…
— Надо и формально, если отношения серьезные.
— Отношения самые серьезные, товарищ командир. Мы поженимся после похода.
— Хорошо. Отпускаю до двадцати трех.
Второй раз за этот длинный день Травников быстро зашагал на улицу Зосимова: знал, что вечером Маша будет там у Тамары Корзинкиной.
Но когда он, постучав, вошел в комнату, Тамара была одна. Худенькая, маленькая, быстроглазая, она возилась с дочкой, сидевшей в кроватке и лопотавшей тонким голоском.
— Ой, Валя! — сказала Тамара. — А Маша еще не пришла, я жду, у меня смена через полчаса.
У нее на черноволосой голове косо сидел берет не берет — нечто вроде самодельной бордовой шляпы.
— Привет, Тома, — сказал Травников, снимая фуражку и плащ. — Ты иди, а то опоздаешь. Я за Катей присмотрю.
— Да? Ну спасибо, Валя, а то я… Катьку я накормила, так что… если заплачет, ты ей бутылочку с чаем дай. Ну, я побежала, а то…
Она облачилась в черное пальто, видимо, перешитое из краснофлотского бушлата, и, схватив сумку, устремилась к двери. И тут вошла Маша. Подруги перекинулись несколькими словами, и Тамара убежала.
— Ух! — Маша улыбнулась Травникову. — Давно пришел? Я сегодня тебя не ждала. Ох! — Она, запыхавшаяся, перевела дух. — Бежала всю дорогу.
Травников снял с нее пальто и берет. Поцеловал Машу, спросил:
— Ты из дому? Или опять работа сверхурочная?
— Из дому. — Маша принялась расчесывать волосы крупным гребешком. — Из дому, из дому…
Было что-то нервическое в ее интонации.
— Маша, что с тобой? — Травников взял ее за плечи. — Что случилось?
— Ничего… Ничего особенного. Просто дед никак не уймется…
— Опять на мать накричал?
