Снег поскрипывал под ботинками. Счастливый человек, думал Вадим о Мещерском. Красив, удачлив. Кажется, из дворян, но семья не репрессирована, потому что отец Мещерского видный специалист, гидролог, — занимался нагонами и спадами воды в Финском заливе, а когда начались перевозки по Ладожскому озеру, он, изучив несущую способность ледяного покрова, составил методику, позволявшую определять грузоподъемность льда. Словом, папа Мещерского был нужным человеком. Да и сыночек, Леонид Петрович, исправный офицер-подводник, хорошо продвигался по службе.
Вадим повернул с улицы Аммермана на Октябрьскую и — резко остановился. Маша Редкозубова тоже остановилась на встречном повороте. С Морского завода раздался сиплый, словно простуженный гудок. А они секунды три молча стояли друг перед другом.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, Вадя.
У нее на голове был черный платок. В светло-карих глазах — отстраненность. Будто подменили Маше глаза, погасили былой золотистый огонек. Пальто с воротником из рыжего потертого меха было как будто с чужого плеча. Располнела, подумал Вадим. А может, беременна?..
— Я из госпиталя, — сказал он. — Там один наш офицер лежит, раненый.
— А я — в госпиталь, — сказала Маша, отведя взгляд в сторону. — Мама там работает. Вот… навестить ее иду.
— Маша… Я очень тебе сочувствую. Очень.
— Спасибо, Вадя.
Она кивнула, двинулась было, но вдруг остановилась и позвала:
— Вадя! Извини, но хочу спросить… Мне в вашем штабе сказали, что лодка капитана третьего ранга Сергеева погибла в бою. А подробности неизвестны. Это правда, Вадя? Что случилось? Я хочу знать, что случилось?
— К сожалению, это правда, Маша, — сказал Вадим. — Подробности неизвестны. Никто не знает, как гибнут подводники.
Имелось, правда, предположение, что «эску» Сергеева торпедировала финская подводная лодка. Но предположение — не факт. Незачем забивать Маше безутешную голову предположениями.
— До свиданья, Вадя, — сказала она и пошла своей дорогой.
Снег поскрипывал под ее ногами, обутыми в черные валенки с галошами.
Да, да, никто не знает, как погибают подводники.
Но…
Вижу, слышу… отгоняю навязчивую мысль… но она возвращается… слышу ужасающий взрыв… слепящий, раскатистый… в рваную пробоину врывается вода, быстро заполняет отсек… отсек за отсеком… но, может, удалось остановить воду сжатым воздухом?.. может, в концевом отсеке кто-то сумел выйти через трубу торпедного аппарата и всплыть, держась за выпущенный буйреп?..
У знакомого мичмана с бригадного радиоузла я узнал: в ночь на двадцать первое он был на связи с лодками, которые в море; «эска» Сергеева дала радиограмму — работал радист Малякшин, он, мичман, узнал его по «почерку». Сразу расшифровали: командир Сергеев доложил, что лодка достигла заданной позиции. Потом он, мичман, начал передавать командиру Сергееву распоряжение штаба бригады и — на какой-то группе цифр вдруг понял, что радист Малякшин оборвал прием… передача шла в пустоту… что-то на «эске» внезапно случилось…
Ночь за ночью, и еще ночь, и еще — «эска» командира Сергеева молчала, не отвечала на вызовы.
Это означало лишь одно — лодка погибла.
Никто не знает, как гибнут подводники.
Никто не застрахован, — мы все, выходя в море, действуем на краю жизни и смерти.
Но
Однако, наверное, это было именно так.
Маша родила девочку вечером восемнадцатого марта. В день Парижской Коммуны — так ей подумалось, когда она лежала обессиленная, еле живая, в палате роддома на Березовой улице. (До войны день Паркоммуны всегда отмечали как пролетарский праздник.)
Новорожденная весила нормально, около трех килограммов. Маша хотела сына. Но когда ей показали девочку, на весь роддом орущую от первого соприкосновения с наружной жизнью, Маша поняла, что любит это крохотное краснолицее существо с зелеными (как у ее отца!) глазами. И сразу решила, что имя у девочки будет — Валентина.
