«Не поддавайтесь нелепым слухам, что будет в Кронштадте власть в руках генералов и белых. Это неправда. Она выполняет только волю всего трудового народа…»
А стихи какие! Вот пишет моряк К. Колодочкин:
Где же тут белогвардейский мятеж?!!
Невозможно читать эти газеты.
Народовластия они хотели… Свободно вздохнули от диктатуры — вы такое слыхали?! — от
Я не политработник. Я строевой офицер, мое дело — подводное плавание. Но мы живем в государстве, которым руководит партия, ВКП(б). Партия — наш рулевой. Мы знаем это с детства, это привычно, как таблица умножения. Лучшие люди — все партийные, разве не так?
Вот и мне замполит Ройтберг предложил вступить в партию. Понимаю, это большая честь. Перед последним походом я написал заявление: «Прошу принять меня в ряды…» Ройтберг сказал, что может быть прием по боевой характеристике, и велел ознакомиться с Уставом партии. Ну да, конечно, демократический централизм и все такое. Я ознакомился. Но пока что не позвали меня на прием, хотя знаю (от Мещерского), что командир лодки написал боевую характеристику. Мне кажется, что замполит… как бы сказать… ну, присматривается ко мне.
И надо же свалиться на мою несчастную голову этому чертову Терентию!
Лодка пришла в Кронштадт вечером 10 ноября. Весь следующий день готовились к постановке в док. Проверка матчасти, возня с документами, — ну, как обычно, привычно. Выяснилось, что док будет не раньше, чем через три дня.
И вот вечером 12 ноября я отправился домой, на Карла Маркса. Было тихо. Иссиня-серые тучи повисли недвижимо на мачтах кораблей. Перезвон склянок напоминал о времени. Казалось, что оно, время, тоже зависло, остановилось.
Я шел вдоль темного, как мое настроение, канала. Шел — и пришел. Своим ключом отворил входную дверь. В темноватом коридоре, как всегда, пахло стиркой. Из нашей комнаты доносились голоса: Маша о чем-то спорила с матерью.
— Ой, Вадя! — воскликнула она и бросилась в мои объятия.
Вот оно, мое сокровище. Никому не отдам, никаким Хельсинки. Я целовал теплые улыбающиеся губы.
— У тебя усы стали совсем густые, — сказала Маша. — Ты надолго приехал… пришел в Кронштадт?
— Недели три простоим в доке. Здрасьте, Капитолина Федоровна.
Поцеловался с тещей. Бросилось в глаза: она заметно поседела. Но лицо было по-прежнему красиво. Зубы, открытые в улыбке, были ровненькие, не испорченные ни возрастом, ни блокадой.
— А мы с Машей, — сказала она, — обсуждали насчет ее учебы. Я считаю…
— Перестань, мама, — сказала Маша. — Мы с Вадимом обсудим это.
Ко мне подбежала Валентина в полосатом платьице (перешитом из моей тельняшки), с бумажным листком в руке. Я поцеловал ее в белобрысую головку:
— Ну, что ты нарисовала?
Она ведь у нас художница, обожает водить цветными карандашами по бумаге. Вот только с бумагой плохо, негде ее взять. Маша дает дочке листки, вырванные из школьного учебника по географии, и та испещряет каракулями сведения о климате Норвегии и о полезных ископаемых Южноафриканского Союза.
— А где Федор Матвеич? — спросил я.
Оказалось, дед в госпитале.
— У него давно уже боли в животе, — сказала Капитолина Федоровна, — думали, что гастрит, но лечение не помогало. Вдруг стало ему живот раздувать. И желтый он стал лицом. Я его уговорила — в госпиталь. Водянка! Позавчера положили, воду спустили. Врач говорит: цирроз печени.
Я про эту болезнь не слыхал, но понимал, что с печенью бывает плохо, если сильно пьют. А уж он-то, Федор Матвеич…
Однако следовало начать выдачу подарков. Я раскрыл свой парусиновый чемодан и достал коробку с куклой.
— Это тебе, Валентина.
