— Здравствуй, Вадим, — кивнула она и, дописав что-то в журнале, поднялась из-за стола.
Мы шли тускло освещенным коридором, много повидавшим на долгом своем веку.
— Отец, наверно, спит, — сказала Капитолина. — Он много спит теперь.
— Так, может, не будем его будить?
— Нет, разбудим. Ему общаться надо. А то лежит и молчит, молчит.
В палате трое лежали и спали, а один, с забинтованной головой, сидел на койке и ел что-то из консервной банки, доставая ложкой.
Федор Редкозубов спал, лежа на спине. Его узнать было трудно: желтое одутловатое лицо, обросшее многодневной седой щетиной, и разросшиеся усы, а брови, еще недавно угольно-черные, теперь тоже были седые.
Капитолина тронула его за плечо. Федор Матвеевич открыл глаза, мутно взглянул на меня и спросил хрипло:
— Принес?
— Что принес? — удивился я.
— Ну что. Плоскогубцы взял, а обратно…
— Федор Матвеич, вы меня не узнаете?
Он помигал, его глаза прояснились.
— А-а, Вадим… Я подумал, это Сыч.
— Что еще за сыч?
— Мишка Сыч, слесарь мой, монтажник. Как взял мои плоскогубцы на этом… на форту… Ну ладно. Ты чего? Ты же в море ушел.
— Был в море, а теперь пришли в Кронштадт, — моя лодка в доке.
— А-а, в доке. — Редкозубов с хриплым стоном сел на постели, согнув колени под одеялом. — А Маша где?
— Маша на работе, папа, — сказала Капитолина. — Я тебе на тумбочку утром кисель поставила в банке. Почему не пьешь?
— Попью.
— Ну хорошо. Вы поговорите, а у меня дела.
Она вышла из палаты.
— Федор Матвеевич, я вам из Хельсинки подарок привез. — Я достал из кармана узкий кожаный футляр. — Вот.
Он взял, осторожно раскрыл и вынул из футляра бритву.
— Это «Золинген», — сказал я. — Самая лучшая фирма.
Редкозубов медленно провел блестящим лезвием опасной бритвы по ногтю большого пальца левой руки. Ноготь был железного цвета да и, наверное, такой же твердости.
— Ух ты-ы, — качнул он головой. — «Золингу» раньше в Питере продавали. До революции. Где ты ее взял?
— Я ж говорю: в Хельсинки. Наши лодки теперь базируются в Финляндии — в Хельсинки, в Турку. Там в магазинах всё, что хотите, продают.
— А-а, в Финляндии. Ну спасибо тебе. А то бриться нечем. — Он улегся, закрыл глаза и надолго замолчал.
Я решил, что Федор Матвеевич заснул, и собрался уходить, но тут он сказал, не раскрывая глаз:
— Мне Таисия снится. Вчерашней ночью сели чай пить, а она говорит: «Ты зачем ее снял?»
— Что снял? — не понял я.
— Ну что — икону. Я ей говорю, раз велели снимать, значит, надо. А она: «Бог не простит, что иконы снимают, храмы разоряют». Я ей: «Бога-то нету». А Таисия как закричит: «Есть Бог!» И крестится, крестится… Тут я проснулся. А ты как думаешь? — спросил он, покашляв. — Раньше-то люди всегда Богу молились… Так есть он или нет?
— Я в бога не верю, — ответил я, как подобает комсомольцу, хоть и выбывшему по возрасту. — А если кто верит, так не надо им мешать.
— А-а, мешать не надо… А ломать надо? Андреевский собор зачем сломали? В котором отец Иоанн служил? От него что — вред был?
— Не знаю, что вам сказать, Федор Матвеич.
Опять он замолчал надолго. О чем думал старый артиллерийский мастер? Вспоминал свою трудную жизнь?
Когда Редкозубов стал похрапывать, я мысленно простился с ним и вышел из палаты.
В конце коридора несколько мужиков в серых больничных халатах курили, шумно разговаривали, смеялись. Насколько я уловил, проходя мимо, разговор шел о бабах. Ну как же, о чем еще говорить, коли жив остался в боях?
Вдруг я услышал:
— Эй, постой! Плещеев, что ли?
Из их группки вышел один на костылях, держа на весу правую ногу в толстом чулке обвязки. Светлые глаза навыкате, толстогубая усмешка, — да это же Лысенков!
— Здорово, Паша!
— Привет, Вадим. Чего тут делаешь?
— Навестил деда. А ты? Где тебя прихватило?
— На Вормси! Слыхал про такой остров?
Я знал, конечно: Вормси торчит между материковым побережьем Эстонии и островом Даго и прикрывает с севера вход в Моонзунд.
Лысенков, стуча костылями, направился к деревянному дивану у стены коридора. Мы сели, закурили. Паша пустился рассказывать, как их батальон морпехоты в порту Палдиски посадили на торпедные катера, и — с ветром наперегонки — помчались они к острову Вормси.
— При свете дня! Дневной десант, ты понял? — Он хохотнул. — Такое нахальство! Высадились быстро, там у берега мелко, и пошли, пошли на пригорок. Тут фрицы рюхнулись, огонь открыли. А мы прём, слева мельница, я со своей ротой жму к этому ветряку. Перебежками, сквозь кустарник! Тут и прихватило меня. Осколками выше сапога. Как раз новые сапоги я получил! — Опять он хохотнул. — Лежу, значит, и думаю: ну всё, пропала нога. А десант прет, пальба страшная. Мои ребята, двое, потащили меня на плащ-палатке к урезу, перенесли на катер. Ну, за два часа управились, фрицы с Вормси сбежали на своих шаландах, — на Даго переправились. Ты понял?
— Вы, морпехи, молодцы.
