Вдруг вызвал Вадима батальонный комиссар Гладких. Черноволосый, широкоплечий, он сидел под портретом Сталина за столом, перед ним лежали какие-то бумаги. С острым прищуром он всмотрелся в Вадима.
— Садитесь, курсант Плещеев, — прохрипел он. — Как у вас дела по учебной части?
Выслушал краткий ответ Вадима, а потом задал неожиданный вопрос:
— Вы кто по национальности, Плещеев?
— Я русский, — ответил удивленный Вадим.
— Но ваша мать немка.
— Ну, наполовину. Ее отец был из обрусевшей семьи прибалтийских немцев… подданных России…
— Как его фамилия?
— Фамилия деда — Регель. Он был кораблестроитель, работал в Питере на Балтийском заводе.
— Были у него родственники в Германии?
— Нет, насколько я знаю… Дед был строителем первых советских сторожевиков…
— Подвергался репрессиям?
— Нет. Дед умер на стапеле… на строящемся корабле…
— У вашей матери были какие-либо связи, переписка с людьми немецкой национальности?
— Нет. Никаких связей не было. Товарищ батальонный комиссар, я не понимаю смысл ваших вопросов…
— Сейчас поймешь, Плещеев.
Опустив голову, Гладких полистал бумаги на столе. Вадим увидел круглую плешь среди черной шевелюры. Невольно всплыло в памяти литературное сравнение: «как луна в джунглях». О батальонном комиссаре Гладких знали на курсах, что он во время финской войны был в лыжном десантном отряде, действовавшем на островах в Выборгском заливе. Гладких воевал храбро, был ранен, награжден орденом Красного Знамени, — на курсах к нему относились уважительно.
Что это он вздумал копаться в моей родословной? — подумал Вадим. В груди у него неприятно теснилось.
— Ну вот, Плещеев. Поступил сигнал, что у тебя мать немка. А раз мы воюем с Германией, значит, тебе не место на курсах, готовящих советских офицеров.
— Товарищ комиссар! — Вадим, побледнев, вскочил на ноги. — Да вы что…
— Сядь, Плещеев. Это тут, — постучал Гладких пальцем по бумажному листу, — так написано. Я знаю, что ты воевал в бригаде морской пехоты у полковника Парафило.
— Да. И не только у него в первой бригаде, но и в третьей, на Свири.
— Я просмотрел твое личное дело, Плещеев. Между прочим, я дружил с Парафило… Слушай! — Гладких как бы сам себя оборвал. — Давай как десантник с десантником… Никаких претензий к тебе не имею. Но поступил сигнал, и моя обязанность — разобраться. Кто такая Сальникова, написавшая этот… эту бумагу?
— Сальникова? Не знаю, товарищ комиссар. Хотя… как ее имя-отчество?
— Инициалы — Н. Е.
— Тогда знаю. Ника Егоровна Покатилова, моя соседка по квартире. Вышла замуж, сменила фамилию… Сальникова, значит.
— Почему твоя соседка пишет на тебя донос?
— Потому что сволочь она. И муж у нее гад, спекулянт. У меня, товарищ комиссар, в марте мать умерла. От дистрофии. Наши две комнаты стоят пустые, так эти гады хотят у меня отобрать…
— Понятно, Плещеев. Но и ты пойми: я обязан поступивший сигнал передать в особый отдел. Это по их части.
Как удары тяжелого молота упали эти слова. Да какого черта?.. Воюю, учусь, выполняю приказы, — так что вы лезете ко мне с какими-то расспросами? Что за дурацкая подозрительность?
— Обязаны передать, так передавайте, — сказал Вадим и поднялся: — Разрешите идти?
— Погоди. — Гладких смотрел на него, подперев щеку ладонью. — Слушай, кем тебе приходится Лев Плещеев?
— Он мой отец.
— Он писал о действиях нашего десантного отряда. Во время финской войны.
— Разрешите идти? — повторил Вадим.
— Он же известный журналист. Герой штурма Кронштадта. Поговори с отцом, Плещеев. Ты сказал, муж этой Сальниковой спекулянт? Пусть отец пригрозит ему судом. Пусть приструнит твоих соседей. Ты понял?
— Да… понял…
— О нашем разговоре никому не говори. Только отцу. А теперь…
Гладких скомкал бумагу с доносом, положил на стеклянную пепельницу, чиркнул спичкой и поджег.
— Никому ни слова, Плещеев, — повторил он.
— Спасибо, товарищ комиссар, — обрадованно сказал Вадим. — Большое спасибо!
Он узнал, где находится редакция газеты Ленфронта «На страже Родины» — в историческом здании Главного штаба, — и намеревался в первый же день увольнения навестить отца.
Но все получилось иначе. Отец вдруг сам заявился к нему.
Вызванный комиссаром Гладких с занятий, Вадим вошел в его кабинет с беспокойной мыслью: что еще стряслось? Гладких восседал за своим столом, а перед ним сидел лысый сухопутный офицер, тоже батальонный комиссар, судя по нашивкам. Он встал навстречу Вадиму, улыбаясь и глядя сквозь крупные очки в роговой оправе.
— Здравствуй, Дима! — Отец обнял Вадима.
От него пахнуло хорошим табаком.
— Здравствуй, — сказал Вадим, слегка отстранясь.
— Ну, вы тут побеседуйте, — прохрипел Гладких, — а у меня дела.
Прихрамывая, стуча палкой, он вышел из кабинета.
— Возмужал, возмужал! — Плещеев-старший, что называется, во все глаза глядел на сына. Улыбка на его хрящеватом лице угасала, карие глаза за стеклами очков смотрели невесело. — Садись, Дима. Ты куришь?
Он раскрыл коробку «Казбека».
— Ух ты! — Вадим осторожными пальцами вынул длинную папиросу. — Вам такое роскошное курево выдают?
