Он сочинил: «Если ты страшной злодейкой цингой обзавелся, морской пехотинец, если она, расшатав твои зубы, сыпью пометила жопу твою и, конечно же, бледные ноги, то обратись поскорее к Елизавете, Юрия дщери. Только она с помощью квашеной овощи сможет злую цингу усмирить…»
— Ну ты и сочинитель, Дима! — Лиза посмеялась, выслушав его самодельный гекзаметр. И вдруг погрустнела. — Вот ты написал «Юрия дщери». А знаешь, Юрий Алексеич, мой папа, был замечательный человек.
— Мама говорила, что ты дочка московского врача.
— Да. Папа был хирург. Веселый, с сильными руками. Обожал оперу, сам с хорошим слухом, пел арии из опер. Знаешь, какую особенно любил? «Но никогда я так не жаждал жизни, не жаждал жизни!..» — пропела Лиза.
— Это, кажется, из «Тоски»?
— Да. Ария Каварадосси. Как он пел, Дима!
У Лизы дрогнул голос. Она закрыла лицо ладонями.
— Что ты, Лизанька? — Вадим погладил ее по голове. — Не плачь, милая.
— Мне так нравится, когда ты говоришь «милая». — Лиза вытерла слезы, вздохнула. — У папы запас жизни был на сто лет, не меньше. И вдруг эта страшная болезнь. Лейкемия.
— Что это?
— Рак крови. Папа сгорел за два месяца.
— Сочувствую, — сказал Вадим. — А почему ты уехала из Москвы?
— Почему я уехала… — Лиза долгим взглядом посмотрела на него. — В тебе, Димочка, есть что-то, вызывающее доверие.
— Я весь внимание.
— А мне показалось, что ты отключился… Ну вот… Я тогда в восьмом классе училась. Дурочкой была, конечно, но, знаешь, заметила, что Слава поглядывает на меня… ну, ты понимаешь…
— Да, понятно.
— Мама работала завучем в школе, вечно на работе. А у отчима свое расписание времени. И вот однажды…
Опять она закрыла лицо руками.
— Лиза, — сказал Вадим, уже понимая, к чему клонится ее рассказ. — Лиза, если трудно об этом, то не надо.
— Ну, если я уж начала… Я билась, царапалась, выла, но он был сильнее. Он изнасиловал меня. Вот почему я уехала. Я бежала из Москвы, потому что не могла под одной крышей…
— Понимаю, — кивнул Вадим. — Бедная ты моя.
— Бедная Лиза! — Она невесело усмехнулась. — В Питере жила старшая сестра мамы, вдова, я и приехала к ней. Свалилась на ее седую добрую голову. Мама прикатила тут же, чтоб увезти меня обратно, но я наотрез… Дима, слез было пролито через край. Я осталась в Ленинграде, у тети Дуси, у нее была комната в коммуналке на Охте. И поступила в медучилище. Что тебе еще рассказать?
— Ничего больше не надо.
— Нет. Надо. Ты ведь хочешь знать, какое сокровище заполучил. В нашем училище были девчонки — ну, не то чтобы гулящие, но очень озорные. Они вытащили меня из депрессии. «Хватит киснуть, коса-краса!» Я носила тогда длинную косу, вот девчонки и прозвали меня так. И коса-краса отправилась с веселыми подружками прожигать жизнь. Они, знаешь, дружили с курсантами артиллерийского училища на Выборгской стороне. Романы крутили. Закрутила и я. Аркадий был настоящий красавчик. Веселый, танцевал как бог.
— Боги разве танцевали?
— Еще как танцевали! Ну и дотанцевалась я, Димочка, до того, что пришлось делать аборт…
— Лиза, хватит! Что́ ты душу выворачиваешь?
Но Елизавета, помолчав немного и допив свой чай, жестко продолжила:
— Аборты были запрещены. Мне делала подпольная повитуха. Чуть не отправила меня на тот свет. Но я все-таки выжила. А мой Аркадий в то лето как раз окончил училище и исчез. Даже адреса не оставил, по которому я могла бы послать милому другу прощальный привет. Вот. Дима, ты думаешь, я побежала топиться в пруду? Нет. Я не бедная Лиза. Но и не богатая. Просто решила, что все мужчины скоты и я больше не буду их подпускать. Свою красивую косу отрезала. Хотя и жалко было. Тетя Дуся всплакнула даже: ай-яй-яй, что ты наделала, идиотка? Она была добрая и переживала за меня. У нее, знаешь, муж был белый офицер, его расстреляли в двадцатом году, и тетя Дуся после него осталась одна навсегда. Она умерла в тридцать восьмом.
Лиза опять уставила на Вадима долгий взгляд.
— Ты хочешь спросить, почему же я тебя подпустила?
— Да, — сказал Вадим, тронув пальцем усы. — Почему?
— В тебе нет того, что я ненавижу, — хамства, развязности, грубости.
— Лиза… К твоему сведению: война — грубое занятие, и я… В общем, я такой же, как все…
— Нет, Дима. Ты — другой, — сказала она тихо.
Виленские на звонки и стук в дверь не отвечали. Вадим решил, что они эвакуировались по Ладожской ледовой дороге. Но Елизавета ему сказала, что Розалия Абрамовна здесь, по-прежнему работает в армейском госпитале, просто дома бывает редко. А Райка, насколько ей, Елизавете, известно, пошла на военную службу. Кем она сделалась — санинструктором или, например, радисткой, Лиза не знала. Но встретила однажды Райку во дворе дома, — она была в военной форме.
