Елизавета, когда я заявился к ней в новом своем, офицерском, облачении, нашла, что прежняя краснофлотская форма была мне «больше к лицу». Женщины всегда найдут, что что-то не так. Мне нравился мой темно-синий китель с лейтенантскими нашивками на рукавах. Другое дело – то, что я не из писаных красавцев. Рыжие усы, шевелюра цвета разваренной гречки, некоторая косолапость… Правда, глаза у меня, как определила Лиза, «хорошие, честные». Ну, не знаю. Я редко гляжу на себя в зеркало.
Она, Лиза, была задумчива в тот вечер, когда я пришел проститься перед уходом в Кронштадт. Задумчива и нежна. Отдаваясь, шептала мне: «Мой хороший… сладко тебе?»
А потом, когда сели за стол и я налил в рюмки разбавленный спирт, Лиза тихо сказала, наклонив голову набок:
– Вот и кончилось мое счастье.
– С чего ты взяла, что кончилось? – возразил я. – Кажется, я пока живой. И не собираюсь терять свой скальп.
– Скальп – что-то из романов про индейцев?
– Да. Индейцы срезáли кожу с головы поверженных врагов. Это и называлось – снять скальп.
Лиза смотрела на меня, медленно улыбаясь. Из тарелки репродуктора лилось негромко и проникновенно: «Здесь, помню, некогда меня встречала свободного свободная любовь. Здесь сердце впервые блаженство узнало…»
– Ария князя из «Русалки», – сказала Лиза. – Папа ее любил… Как хорошо поет Лемешев, правда?
– Правда.
– Ты сохранишь свой скальп, Дима. Я уверена.
– Сохраню и привезу к тебе. Ну, за нашу будущую встречу.
Мы чокнулись, выпили, закусили. А князь тем временем довел свою замечательную арию до конца.
– Так ты будешь плавать на подводной лодке?
– Да. Это очень хороший вид транспорта.
– Дима, – сказала Лиза, глядя на меня долгим немигающим взглядом, – в тебе прочно сидит бывший мальчишка.
– Ну и пусть сидит, – сказал я. – Вот он просит спирту добавить.
Очень хотелось мне отвлечь Елизавету от грустных мыслей. Но – не удавалось.
Да и вообще было не до шуток: тревожное шло лето. На юге, в излучине Дона, развернулось сильное германское наступление. Вчера нам перед строем зачитали приказ Сталина, требовавший остановить отступление: «Ни шагу назад!» Нас вроде бы не касался этот суровый приказ, – нам ведь отступать некуда. Но продирало от него холодком: страна в опасности… что будет с нами, если проиграем войну?.. Приказ учреждал заградительные отряды, – их задача расстреливать
Такие дела.
Настало время прощания. Лиза кинулась в мои объятия, мы целовались, она повторяла сквозь слезы:
– Димка, береги себя… береги себя… береги…
В ночь на девятое августа базовый тральщик БТЩ-217 вез из Ленинграда в Кронштадт нас – группу новоиспеченных флотских лейтенантов. В августе ночи темные, но немцы с Южного берега – из Стрельны и Нового Петергофа – шарили прожекторами по Морскому каналу и, конечно, увидели идущий тральщик и обстреляли его.
Мы, лейтенанты, сидели в кают-компании, где иллюминаторы были задраены броняшкой. Слышали, как командир заорал с мостика: «Боцман! Шашки с левого борта!» Понимали, что сброшенные дымовые шашки прикрывают корабль дымзавесой. Но разрывы снарядов грохотали все громче, и один, похоже, рванул на корме. Тральщик содрогнулся, отчетливо застучали осколки по металлу верхней палубы.
– Щас шарахнет по нам, – сказал один из лейтенантов спокойным, как на учениях, голосом.
Да и шарахнуло бы, возможно, если б не ответный огонь Кронштадта. Было слышно, как там рявкнула тяжелая артиллерия. Ночь свистела, ревела, рвалась, – дьявольский этот оркестр был хорошо нам знаком, но, знаете… когда сидишь не в окопе среди поля, а в тесной железной коробке… в общем, понятно, не так ли?..
А когда умолкла артиллерийская гроза, в кают-компанию заглянул военком тральщика, чернобровый политрук, и спросил, прищурясь:
– Шо, молодежь, никто от мандражá не помер?
– Ну и шуточки у вас, товарищ политрук, – сказал я. – Один снаряд, кажется, влепили?
– Влепили, – ответил военком. – В корме пробоина, ахтерпик затоплен. Да это ничего, откачаем. А вот двух ребят поранило. Одного – тяжело. – Он вздохнул протяжно: – О-хо-хо… Шо поделаешь, война – дело сурьезное… Готовьтесь, лейтенанты, через час будем в Кронштадте.
Вот они, лодочки, потаенные суда, как их когда-то называли. Прислонились к пирсам Купеческой гавани Кронштадта, ветер лениво полощет их флаги на кормовых флагштоках, ворчат на холостом ходу дизеля, идет утреннее проворачивание механизмов. А две лодки пришвартованы к бортам плавбаз «Иртыш» и «Смольный», и оттуда, из недр плавбаз, судовые стрелы вытягивают и грузят в отверстые люки подлодок сверкающие на солнце торпеды. Эти лодки готовятся к выходу в море.
Мы, несколько лейтенантов, назначенных на подплав, предстали перед начальником штаба бригады. Знаете, что он мне сказал, когда я представился?
