Сергеев уводил «эску» мористей, дальше от здешних малых глубин. Взрывы бомб стихли. В отсеках заменили лампы в плафонах, дали свет. Лодка шла на глубине сорок метров, и уже возникла надежда, что ушли от преследования, как вдруг лодка сотряслась от внезапного удара такой силы, что люди попáдали в отсеках. Нет, не на мину наехали, и не глубинка рванула, – «эска» наткнулась на что-то, ударилась носом и, царапнув днищем об это «что-то», продолжила движение.
– Что это, штурман? – крикнул Сергеев, поднимаясь и потирая ушибленное плечо. – Подводная скала?
Волновский, удержавшийся за края штурманского стола, ответил: – Не знаю. Здесь нет подводных скал.
– Об затонувшее судно, что ли, ударились? Запросите первый, – сказал Сергеев Зарубову, – у них все в порядке?
И тут свистнула переговорная труба. Зарубов выдернул пробку:
– Есть, центральный.
– В первом поврежден шов в корпусе, – донесся голос Травникова. – В отсек поступает вода!
Щель поврежденного шва была небольшая, но под напором глубины забортная вода била сильной струей, заливала правые торпедные аппараты, растекалась по палубе. Мелешко залез наверх, сунул руку в рваную щель – и вскрикнул от боли.
– Отставить, Мелешко! – заорал Травников. И – в переговорную трубу: – Трюмного прошу срочно! Клинья нужны!
В отсек прибежал старшина группы трюмных Мирошников, принялся обстругивать деревянный клин. Потом ударами кувалды Мирошников вогнал клин в щель. Поступление воды прекратилось, но набралось ее в трюме отсека довольно много. Командир велел пустить помпу для ее откачки.
Травников вызвал в отсек фельдшера Епихина. У Мелешко была окровавлена правая рука – поранил о рваные края щели. Епихин примчался со своей сумкой, начал промывать, обрабатывать рану. Мелешко сидел на краю койки с отрешенным видом. Совсем не был он похож на себя прежнего, улыбчивого и наивного, – так подумал о нем Травников. И еще он подумал, что лодка, возможно, наткнулась на затонувшее судно. Может, на «Лугу», на которой он шел из Таллина. Или на «Скрунду», тоже потопленную в том проклятом августе. Много их, судов, погибших в таллинском переходе, лежало на холодном дне Финского залива. Недаром этот залив получил прозвище «суп с клецками»…
Тут возобновилась бомбежка. Шум помпы демаскировал «эску», и сторожевые катера вновь ее настигли. Глубинные бомбы рвались правее ее курса, и Сергеев повернул влево, приказав остановить помпу. Но финны, конечно, слышали шум лодочных винтов. Взрывы опасно приблизились…
– Стоп моторы, прямо руль! – крикнул командир. – Ложиться на грунт!
Лодка затаилась, были застопорены все механизмы. И даже топать по металлической палубе запретил командир. Ходить в носках! Не разговаривать громко! Ни малейшего звука не должны услышать гидроакустики на катерах-охотниках.
Бомбометание то стихало, то начиналось вновь. Финны не жалели глубинных бомб. «Эска» содрогалась, лежа на грунте. Патроны регенерации уже не помогали, в отсеках воздух как бы уплотнился, насыщенный углекислотой, – все труднее дышали люди. В тусклом аварийном свете влажными пятнами белели их лица.
Травников задремал, сидя на разножке. Вдруг очнулся, огляделся. Сколько – вторые сутки лежим? – подумал он. Или уже третьи? Сколько – сорок три, кажется, я насчитал разрывов глубинок… Вроде бы тихо… только дышать нечем…
– Мелешко, – позвал он, с трудом шевеля языком. – У тебя кровь под носом… есть у тебя платок… вытереть?..
Мелешко повел на него взгляд воспаленных глаз и пробормотал что-то.
– Что ты сказал? – Травникову послышалось слово «Каховка». – Что ты сказал, Мелешко?.. Какая «Каховка»?
Но тут – будто гром грянул:
– В носу-у! – Голос командира Сергеева из переговорной трубы взорвал тишину. – По местам стоять, к всплытию! – и вскоре: – Артрасчеты – в центральный!
В оцепеневшие отсеки вернулась жизнь. Затопали башмаки. Зазвучали голоса. Мотористы готовили к запуску дизеля. С ревом продуваемых балластных цистерн лодка всплывала в крейсерское положение.
Оглушительно хлынул свежий воздух из рубочного люка, открытого командиром. Сергеев, подняв тяжелую верхнюю крышку, поднялся на мостик, за ним выскочил сигнальщик Лукошков. Травников и его торпедисты, они же и артиллеристы, висели на трапе, скопились в рубке, ожидая команды «К орудиям!»
Верное, верное решение – схватиться с противником в артиллерийском бою, подумалось Травникову. Лучше бой, чем медленное удушье…
Но вместо команды «К орудиям!» последовала другая:
– Оба полный вперед! – И вслед за ней: – Отбой тревоги! Очередной смене заступить на вахту!
Артрасчеты вернулись в свои отсеки. Бодро отбивали полный ход дизеля, работая и на зарядку батареи. По отсекам сквозь раскрытые двери гулял ветерок вентиляции.
Травников, заступив вахтенным офицером, поднялся на мостик. Вот оно что – туман! Плотный, липкий, он лежал на воде, как бы примяв ее волнение. Туман, значит, и избавил лодку от преследования.
Недаром «эску» командира Сергеева считали везучей.
