Они шли по улице Зосимова. Попутные тополя мотали облетевшими ветвями под порывами ветра. Травников рассеянно раскатывал мысли о погрузке торпед, об индивидуальном подходе к несимпатичному подчиненному, а главная мысль была – удастся ли вечером выбраться к Маше.
Вдруг Бормотов сказал:
– Знаю, вы меня не любите, лейтенант, потому и не спрашиваете.
– О чем я должен спросить?
– Должен! Ничего не должен никто… Мы с Зиной на танцы пришли, как раз танго заиграли, вот. Танцуем, значит. Вдруг этот, едрит-твою, подходит. Хватает ее за руку и как дернет…
– Кто?
– Ну кто – Коньков! С ремзавода. Гад лохматый.
– Дернул за руку, а дальше?
– Он Зину к выходу потащил, она отбивалась. А мне что – смотреть спокойно? Догнал, Зинку отнял, Коньков орет, ударил меня. Ну я же понимаю, где мы столкнулись. Говорю: «Давай на улицу выйдем». А у него искры из глаз. Орет как не знаю кто. Там ребята были с «Иртыша», они мне помогли Конькова на улицу вывести. Ну а дальше… Пусть он, едрит-твою, спасибо скажет, что я его ремнем с бляхой не уложил. Под ноги адмиралу.
– Какому адмиралу?
– Ну, там памятник кому поставлен?
– А-а, Беллинсгаузену. Так вы у памятника дрались?
Бормотов не ответил. Дождь заморосил, – западный ветер нагнал-таки тучи, набухшие небесной влагой. Дождливая шла она – вторая военная осень.
– А за что ему памятник стоит? – спросил вдруг Бормотов.
– Беллинсгаузен в прошлом веке открыл Антарктиду, – сказал Травников. – Он и Лазарев первые, кто увидели ее берега. И положили на карту.
– Вы, лейтенант, много чего знаете, – сказал Бормотов, помолчав. И, когда уже пересекали площадь Мартынова, добавил: – Я ведь тоже… не очень-то вас… но уважаю.
– Спасибо.
Травников посмотрел на него: не насмешничает ли? Но лицо строптивца не выражало насмешки. Напротив, было очень серьезно.
Вошли под арку Купеческой гавани.
– Приведите себя в порядок, Бормотов. И – на лодку.
– Есть, товарищ лейтенант.
День прошел в хлопотах, обычных перед выходом в море. В первый и седьмой отсеки были приняты торпеды в полном комплекте, в кранцы обеих пушек погружен боезапас. Командир Сергеев со штурманом Волновским прорабатывали на карте маршрут. Когда Травников после ужина спросил у Сергеева разрешения «сходить на берег», тот посмотрел на него раздумчиво.
– Ну, если у вас все в порядке…
– В порядке, товарищ командир, – сказал Травников. – В торпедах давление воздуха проверено, гироскопы отрегулированы.
– Вы женились, Валентин Ефимович? – прервал Сергеев его доклад.
– Фактически да, а формально…
– Надо и формально, если отношения серьезные.
– Отношения самые серьезные, товарищ командир. Мы поженимся после похода.
– Хорошо. Отпускаю до двадцати трех.
Второй раз за этот длинный день Травников быстро зашагал на улицу Зосимова: знал, что вечером Маша будет там у Тамары Корзинкиной.
Но когда он, постучав, вошел в комнату, Тамара была одна. Худенькая, маленькая, быстроглазая, она возилась с дочкой, сидевшей в кроватке и лопотавшей тонким голоском.
– Ой, Валя! – сказала Тамара. – А Маша еще не пришла, я жду, у меня смена через полчаса.
У нее на черноволосой голове косо сидел берет не берет – нечто вроде самодельной бордовой шляпы.
– Привет, Тома, – сказал Травников, снимая фуражку и плащ. – Ты иди, а то опоздаешь. Я за Катей присмотрю.
– Да? Ну спасибо, Валя, а то я… Катьку я накормила, так что… если заплачет, ты ей бутылочку с чаем дай. Ну, я побежала, а то…
Она облачилась в черное пальто, видимо, перешитое из краснофлотского бушлата, и, схватив сумку, устремилась к двери. И тут вошла Маша. Подруги перекинулись несколькими словами, и Тамара убежала.
– Ух! – Маша улыбнулась Травникову. – Давно пришел? Я сегодня тебя не ждала. Ох! – Она, запыхавшаяся, перевела дух. – Бежала всю дорогу.
Травников снял с нее пальто и берет. Поцеловал Машу, спросил:
– Ты из дому? Или опять работа сверхурочная?
– Из дому. – Маша принялась расчесывать волосы крупным гребешком. – Из дому, из дому…
Было что-то нервическое в ее интонации.
– Маша, что с тобой? – Травников взял ее за плечи. – Что случилось?
– Ничего… Ничего особенного. Просто дед никак не уймется…
– Опять на мать накричал?
– Валя, я боюсь, у него в голове сдвинулось… Раньше бабушка все же его сдерживала. А теперь… Сегодня наорал просто ужасно… Ты такая, ты сякая… Про какой-то трудовой лагерь, после которого она приехала другим человеком…
– Что за трудовой лагерь?
– Не знаю. Первый раз слышу. Мать – в слезы… орут оба на всю Карла Маркса… «Ты сам меня с ним познакомил»…
– С кем познакомил?
– Не понимаю. Если о моем отце, так ведь он погиб при Перекопе… – Маша всхлипнула.
– Не плачь, Машенька. – Травников носовым платком вытер ей глаза, усадил на стул. – Успокойся. Теперь попробуй улыбнуться.
– Валька… – Она улыбнулась послушно, хоть и невесело получилось. – Что же делать, Валечка? Так жизнь у мамы сложилась, она же не виновата, что революция, и войны, войны… Разве не хотелось ей, чтобы все по-хорошему, чтобы семья и все такое? Ну не получилось…
Такое время, что трудно людям, – разве не так?
– Ты права, время трудное.
