Как-то раз Маша отправилась под вечер в аптеку, – вышла из дому, а тут два офицера идут по Карла Маркса, и один из них – Вадим Плещеев. Остановились, поговорили.
– Мы в Дом флота идем, – сказал Вадим. – На концерт.
– Артисты ленинградского театра музкомедии приехали, – уточнил его спутник, рослый улыбчивый капитан-лейтенант. – Хороший будет концерт. Не пожелаете пойти с нами?
Маша качнула головой:
– Спасибо, но мне не до концертов. В аптеку иду, лекарства дочке купить.
– У тебя дочка? Поздравляю, Маша, – сказал Вадим. – Сколько ей?
– Полтора месяца.
Не увидел Валя ни сына своего, ни дочки, подумал Вадим. Ну и дела…
– В день Парижской Коммуны она родилась, – сказала Маша.
– Ну, это хорошо. Будет, значит, парижанка. То есть коммунарка. А ты здесь живешь? – кивнул Вадим на обшарпанную дверь подъезда.
– Да, квартира два. Приходи как-нибудь.
– Спасибо, Маша.
– Все-таки странно. – Она прошлась взглядом по плечам офицеров. – Знаю, что ввели погоны. Но как-то странно. Всегда ругали золотопогонников.
– Нет ничего странного в том, что мы надели погоны, – сказал капитан-лейтенант Мещерский. – Погоны – отличительная черта военных людей. Просто традиция.
– Просто традиция, – повторила Маша. – Ну, до свиданья, товарищи офицеры.
Она быстро зашагала к площади Мартынова. Офицеры пошли дальше по улице Карла Маркса.
– Красивая баба, – сказал Мещерский. – Ты давно с ней знаком?
– С курсантских времен. Это жена Травникова. Вообще-то не жена, но они хотели пожениться. Не успели.
Они уже подходили к углу Советской, как вдруг начался обстрел. Рвануло где-то на Флотской, потом ближе, у Гостиного двора, и дымом всё заволокло, осколки плюхнулись чуть не у носков их ботинок.
– Леонид Петрович, тут щель! – заорал Вадим. – Быстро!
Щель, каких много нарыли на кронштадтских улицах, была метрах в пяти-шести. Они мигом пробежали и один за другим прыгнули в укрытие – яму, накрытую бревнами.
О-о-о! Враз матюгнулись и поспешно стали выбираться наверх: щель была залита водой, да какой холодной!
Выбрались, осмотрели брюки, промокшие, прилипшие к коленям. Попытались отжать, а обстрел между тем продолжался, и бабахнули в ответ кронштадтские батареи. Ну, куда деваться?! Обматерив немцев, да и самих себя, дураков, не сообразивших, что щели залиты вешней водой, поперли дальше, на Советскую, в Дом флота, на концерт.
Шел, пронизанный ветрами, промытый грозами, весенний месяц май. Растаяли последние ладожские льдины, вынесенные Невой в залив.
Главной боевой задачей флота в начавшейся кампании было расширение операционной зоны. Бригада подводных лодок, как и в минувшем году, нацелилась на активные действия в Балтийском море.
Однако выход лодок несколько задержался.
Противник, потерпев зимой крупное поражение в Сталинграде, был еще очень силен. Рука, схватившая за горло Ленинград, не ослабела, – продолжалась жесткая блокада. Воем моторов полнилось ночное небо: немецкие бомбовозы сбрасывали донные магнитные мины вокруг острова Котлин. Метались прожекторные лучи, скрещивались на пойманных самолетах. Палили зенитки.
Почти на месяц пришлось закрыть фарватеры: тральщики утюжили, очищали их от мин.
Был ясен стратегический замысел противника: не допустить повторения прошлогодней активности на Балтике советских субмарин, потопивших чуть не целое пароходство – 62 транспортных судна и семь боевых кораблей. Авиаразведка уже в марте донесла, что немцы усиленно укрепляют рубеж противолодочной обороны от Порккала-Удд на финском побережье до острова Нарген (или Найсаар) близ эстонского берега, – выставляют новые минные банки и – внимание! –
На сети натыкались лодки и в прошлом году, но теперь, похоже, противник перегораживал ими, в два ряда,
Военный совет флота принял меры противодействия. Бомбардировщики бомбили рубеж с тем, чтобы разрушить сети и таким образом пробить проходы для подводных лодок. Понимали, что их прорыв в Балтику может стоить больших потерь? Конечно, понимали. Однако решили, что он, прорыв, возможен.
Одной из первых вышла – с задачей прорваться – подлодка капитана 2-го ранга Кожухова.
Накануне выхода, майским пригожим вечером, Вадим Плещеев навестил Машу Редкозубову. Нелегко дался ему визит. Оно, конечно. Маша пригласила его: «Приходи как-нибудь». Но это «как-нибудь» смущало Вадима. Вроде бы: «Можешь прийти, можешь не приходить, – мне все равно…» Он понимал, в каком Маша потрясенном состоянии. Знал, что, незримый, будет присутствовать при их встрече Травников…
Вдруг пришло решение: хочу повидаться с ней, вот и все. Иду! А там будь что будет.
Дверь отворила Маша. Казалось, она ничуть не удивилась, увидев его.
– А, это ты, Вадя, – сказала. – Заходи.
Как будто сосед зашел спросить спичек.
Редкозубов сидел на своей тахте, погрузив ступни в таз с теплой водой. (Только это средство и признавал он от боли в ногах.) Вадим поздоровался, представился.
– Как вы сказали? – уставился на него Федор Матвеевич с прищуром. – Кощеев?
– Плещеев, – повторил Вадим.
– Ага, – кивнул Редкозубов. – Не его, значит, сын.
