– Чей сын? – не понял Вадим.
– Ну чей? Кощея Бессмертного.
– Дедушка пошутил, – сказала Маша, раскрыв дверь в смежную комнату. – Сюда, Вадя.
Валентина – маленький сверток с белобрысенькой головой – лежала на подушке в большой плетеной корзине, стоявшей на двух стульях. Она плакала: ааааа-у! Но вдруг, увидев наклонившегося над ней Вадима, умолкла. Надо же, подумал Вадим, глаза зеленые, как у Вальки.
Он достал из противогазной сумки банку тушенки и поставил на стол.
– Зачем, Вадя? Не такое время, чтобы такие подарки…
– Ты кормящая мать, тебе питание нужно хорошее.
– Спасибо, Вадя. А у тебя Красная Звезда, – взглянула Маша на орден на его кителе. – Поздравляю.
– У нас весь экипаж награжден за осенний поход.
Помолчали. Маша, в байковом халатике неопределенного цвета, сидела, скрестив руки под грудью, и смотрела в окно, заклеенное пожелтевшими бумажными полосками крест-накрест. Глядя на ее отражение в овальном зеркале, вделанном в дверцу шифоньера, Вадим подумал, что не надо было упоминать об осеннем походе. Они-то из осеннего похода вернулись, повезло, а другие… а Валька остался там… у проклятого маяка Утэ…
Перевел взгляд на стол, заставленный пузырьками, бутылочками, коробочками с присыпкой. Стопка книг была на краю стола, сверху лежал «Овод», некогда сочиненный писательницей Войнич. И, прислоненная к стопке книг, стояла фотокарточка: скуластый матрос в бескозырке с надписью «Петропавловскъ», с суровым лицом, с закрученными кверху усами, сидел, а рядом, положив ему руку на плечо, стояла и улыбалась молоденькая дева в длинном платье с белым пояском.
Вадим вспомнил: однажды Маша показала ему эту карточку своих родителей. В университетском общежитии на Добролюбова было это, – но как давно… в другой жизни… а была ли она, жизнь без войны, без блокады?..
– Я иногда вспоминаю, – сказала Маша, – как мы смотрели в Александринке спектакль, там чудно играла Рашевская.
– «Мать», – сказал Вадим, – по пьесе Чапека.
– Да. К ней, к матери, являются погибшие сыновья… Вадя… – Маша заглянула ему в глаза, – ты плаваешь на такой же подлодке, как Валя?
– Не на такой же, но – примерно такого же класса. На «щуке».
– На «щуке», – повторила она. – И вы уйдете в новый поход?
– Да. На днях пойдем.
Маша порывисто встала и шагнула к нему. Вадим мигом поднялся. – Вадя, не смей… – В ее глазах блестели слезы. – Ты слышишь, Вадя, не смей погибать! – Она обожгла поцелуем его губы. – Ты должен, слышишь?.. Ты должен не погибнуть…
– Я постараюсь, Маша, – пробормотал он, ошеломленный ее порывом.
Маша отвернулась, вытирая слезы. Вадим стоял безмолвно. Что сказать? Никакие слова не утешат молодую вдову… Вдову? Не жена – не вдова… подруга просто… О господи, как все непросто…
Но жизнь требовала будничных дел. Вечные повседневные заботы, – не на них ли и держится жизнь? Настало время кормления ребенка. Вадим простился с Машей (она улыбнулась сдержанно) и вышел.
Однако тут же и уйти ему не удалось. В смежной комнате его поджидал Редкозубов. В сине-клетчатой рубахе навыпуск он сидел за столом. Перед ним стояли в стройном порядке бутыль зеленого стекла, графин с водой и вскрытая банка рыбных консервов.
– Садись, лейтенант, – сделал он приглашающий жест. – Познакомимся.
Вадиму захотелось понравиться этому старому, как он помнил, артиллеристу, коренному кронштадтцу. Он даже, по примеру Редкозубова, хватил полстакана неразведенного спирта (и, задохнувшись, потянулся к графину с водой). И тепло стало Вадиму, по всем жилам растеклось. С широкой улыбкой слушал он Редкозубова, а тот рассказывал о своем отце, лучшем доковом мастере в Кронштадте, и о деде, слесаре с Пароходного завода, и как дед по пьяному делу поджег однажды полицейский участок на Козьем Болоте и загремел в тюрягу, а отсидев, стал таким богомольным и тихим, что никто его не признавал…
– Не узнавал, – поправил Вадим.
– Ты пей, – строго взглянул Федор Матвеевич и долил ему спирту в стакан. – До дна пей, Кощеев.
– Я Плещеев.
– Что за фамилия – Плещеев? Ты что, из чухонцев?
– Да! – Вадим развеселился. – Из чухонцев. Как вы догадались?
– Ну, это сразу видно. Кто из кого.
И пошел Редкозубов дальше рассказывать – про аварию давнишнюю на «Петропавловске», когда он двух пальцев лишился и был списан в артмастерские. И как в начале германской войны на форту Милютин устанавливали шестидюймовые пушки «Канэ».
– Если хочешь знать, Коще… то есть Плещеев, это самые лучшие пушки.
– «Канэ»! – Вадим отпил из стакана. – Мы сидели на коне и палили из «Канэ».
– На каком еще коне? Ты закусывай. А то пьешь без ничего.
– У нас, у чухонцев, так принято – пьем без ничего.
Старый мастер засмеялся, раздвигая усы трехпалой правой.
– Ну, ты артист, Плещей!
Тут распахнулась входная дверь. Капитолина Федоровна вошла и… – Ой, что это?! – вскрикнула, ужаснувшись.
Вадим обернулся и встал с широкой улыбкой:
– Здравствуйте.
– А… здрасьте… А я подумала – Валентин сидит…
– Лейтенант Плещеев, – представился Вадим.
