Нет, знаю! Не пишу, потому что не хочется врать. Не могу писать тебе, как прежде, нежные слова, как будто ничего не произошло! Произошло! Налетело, нахлынуло так же сильно, как тогда, в январе-феврале сорок первого. Даже сильнее.
Я зачастил на улицу Карла Маркса (стал настоящим марксистом, посмеивался я над собой). Валентина болела, то одно, то другое, усматривали признаки рахита. Я мотался по аптекам в поисках нужных лекарств. Я был сам себе смешон, когда на Морзаводе, в столярном цеху, искательно просил пожилого хмурого плотника дядю Егора сколотить детскую кровать из обрезков досок (чертеж с размерами у меня был обдуман и готов заранее). Ну сколько можно держать ребенка в плетеной корзине, – она же, Валентина, не кочан капусты. Она – живая душа. Дядя Егор, хоть и не сразу, но согласился: «Ну да, живая душа, гони, лейтенант, семьсот». (Столько как раз стоила той осенью поллитровка.) Восемнадцатого сентября Валентине стукнуло полгода, и я в этот вечер принес на Карла Маркса детскую кроватку. Мне помог притащить ее Вася Коронец, мой штурманский электрик.
Вася – безотказный парень, бывший киномеханик из города Гусь-Хрустальный – вел обширную переписку с девушками всего Советского Союза, включая жгучую, судя по карточке, брюнетку из населенного пункта Курья Алтайского края («Гусь на Курице женился», – острил Вася, хотя вряд ли помышлял о женитьбе).
Увидев кроватку, выкрашенную в голубой цвет, с решетчатыми стенками, Маша всплеснула руками:
– Вадя! Это же чудо!
И, засмеявшись, поцеловала меня.
Валентина, уложенная в кроватку, недоуменно огляделась и заплакала. Я нагнулся над ней:
– Что, хочешь обратно в корзину?
Она посмотрела на меня и – вот честное слово! – улыбнулась. Может, это была гримаса отвращения, но я считаю, что улыбка. Валентина, несомненно, понимала шутки.
Редкозубов объявил, что это дело надо обмыть, иначе «никакого проку». Он со своей бригадой дней десять был на Южном берегу, на «пятачке» Ораниенбаумском, ремонтировали пушки в зенитном дивизионе, – на днях вернулся, охрипший от простуды, и не с пустыми руками вернулся – привез две бутылки чистого спирта. Сели за стол, приняли «на грудь», и Федор Матвеевич, кашляя и посмеиваясь, принялся рассказывать:
– Башлыков из землянки вышел, поглядел на меня и говорит: «Дед, ты с ка-три знаком?» Я говорю: «Тебя на свете не было, когда я с ней познакомился».
– Кто это – Катри? – спросила Маша.
– Ну кто? Пушка. Зенитная система. У Башлыкова борода рыжая. И глаза бешеные. «Чтоб мне никаких допускóв не было, – говорит. – Ноль в ноль. Чтоб передачи к прицелам без мертвых ходов». Я говорю: «Иди, комбат, побрейся. У нас мертвых ходов не бывает».
Федор Матвеевич усы расправил и принялся спирт доливать в стаканы.
– Был, значит, налет, – продолжал он рассказывать, – шли они гавань бомбить, и слышу, как Башлыков из всех четырех стволов по ним застучал. Мы уже на другой батарее тогда работали. Я после отбоя к нему пришел – «Ну что, борода, были у тебя мертвые ходы?» – «Нет, – говорит, – не было. И более кучно, – говорит, – разрывы ложились». – «Ну то-то, – говорю. – Ноль в ноль, значит». У него борода раздвигается на две части. «Благодарность, – говорит, – напишу на твою бригаду, дед». И вот, значит, с полным понятием. – Федор Матвеевич щелкнул легонько по бутылке.
Тут Валентина заплакала в соседней комнате. Маша поспешила к ней. Я тоже пошел посмотреть – может, привычка к плетеной корзине не дает девочке спокойно лежать? Но оказалось, что она просто мокрая.
Маша сменила ей, как говорится, форму одежды, уложила, и взгляд с дочки подняла на меня. Я стоял по другую сторону кроватки, положив руки на ее решетчатую стенку.
– Вадя, – сказала Маша тихо, – я очень тебе благодарна.
– Да не за что, – отвечаю.
– Есть за что, – сказала она.
Выходов в море не было, субмарины стояли у причалов. Теперь командование перенесло оперативную задачу нарушения морских сообщений противника с подводных лодок на авиацию флота. В дело вступил 1-й гвардейский минно-торпедный авиаполк – тот, который в сентябре 1941-го совершил первые налеты советской авиации на Берлин. Дальние бомбардировщики Ил-4 взлетали с ленинградского аэродромного узла, неся на борту по одной торпеде. Уже через несколько минут они пересекали линию фронта, их дальнейший крейсерский полет проходил над территорией и акваторией, контролируемыми противником. Сети и минные банки им не помеха. Пройдя полтыщи километров, летчики-торпедоносцы, далеко обозревая серо-голубую равнину Балтики, замечали дымы – и устремлялись к ним. И – счет на секунды – сквозь заградительный огонь шли на выбранную цель – сброшенная торпеда мчалась к транспорту – взрыв!
Нет, не все достигали цели. Но 60 процентов воздушных торпедных атак были результативными. За лето и осень сорок третьего года балтийские торпедоносцы потопили 46 транспортов противника.
Немецкие конвои отгородились барьерами от торпед из-под воды – получили торпеды, сброшенные с неба.
