Это-то я понимал, пол-Кронштадта ловили в заливе колюшку. У колюшки свои законы, в мае она, можно сказать, толпой валила на нерест, ее ловили неводами, глушили толовыми шашками, – эта невзрачная рыбка спасала кронштадтцев от голода. Но щука?
– …и вдруг видят – среди колюшки всплыла крупная рыба. Щука! Они деду ее принесли, я зажарила, – так вкусно, Вадя! Вот я кусочек тебе принесла. Ты плаваешь на «щуке», я и подумала, что будет кстати, если…
– Машенька, лучшего подарка нам, «щукарям», не бывает.
– Дед говорит: «угости этого чухонца». Почему-то он считает тебя чухонцем.
– Спасибо, – говорю, – что посетила приют убогого чухонца.
Она засмеялась и подхватила:
– И лес, неведомый лучам в тумане спрятанного солнца, кругом шумел…
Мы сели на деревянный диван в коридоре. Мимо ходили госпитальные люди – раненые, на костылях и без, и все, конечно, пялились на Машу. Мне это не нравилось, но что же делать, не вести же ее в палату, где орали друг на друга два сумасшедших сержанта.
– Вадя, отчего у тебя контузия?
– От войны, – говорю. – От чего же еще?
– Близкий взрыв был, да?
– Много их было.
– Говорят, немцы перегородили залив сетями.
– Да, сети. Наша «щука» три раза в них попадала. Еле выпутались.
– Господи! – Маша, округлив глаза, глядит на меня. – И вы снова пойдете?
– Наверное. После ремонта.
Она со вздохом отводит взгляд. Смотрит в дальний конец коридора, откуда с грохотом катят каталку с лежащим неподвижным человеком в таком же, как на мне, сером госпитальном халате.
Приходил проведать меня капитан-лейтенант Мещерский. Мы с ним не то чтобы сдружились (он ведь был моим начальником), но, можно сказать, сошлись на прочитанных в школьные годы книгах. Разговорились однажды об Ильфе и Петрове, и выяснилось, что оба мы – «стулисты». То есть помним всех обладателей двенадцати стульев – и голубого воришку Альхена, и людоедку Эллочку, и блеющего Авессалома Изнуренкова, и бессмертного автора «Гаврилиады» Никифора Ляписа, ну и прочих. «Разве “Нимфа”, туды ее в качель, кисть дает?» – ворчал Мещерский, бывало, просматривая планы боевой подготовки, представленные командирами бэ-че. Я подыгрывал ему, тоже изрекал какую-либо цитату (например: «Дешево продается астролябия! Для женотделов скидка»).
Вообще-то я понимал, что не столько меня навещает в госпитале Мещерский, сколько Ларису – хорошенькую медсестру, с которой близко познакомился зимой, когда лежал тут. Как бы там ни было, он приходил, вытаскивал меня из палаты, мы курили в коридоре, и от него я узнавал новости.
Новости были тревожные. Одна за другой ушли две «щуки» с той же боевой задачей, что и наша. Форсировать линию сетей они не сумели и погибли. От первой было радио, что атакована катерами-охотниками и не имеет возможности зарядить батарею. От второй не было никаких донесений. Одной из лодок, погибших у сетевого заграждения, командовал Герой Советского Союза Евгений Осипов, отличившийся в кампании сорок второго года.
От Мещерского же я узнал, что Кожухов высказал командиру бригады твердое мнение: залив перегорожен сетями, минными банками, усиленными противолодочными дозорами, – он
Но Военный совет лишь приостановил выходы субмарин.
Первого июня я выписался из госпиталя. Наша «щука» все еще стояла в доке на Морском заводе, ремонт заканчивался. Мы готовились к очередному походу.
Нас ожидал Финский залив – холодный суп с весьма горячими «клецками». Ожидали бессонные ночи, осторожное движение вдоль кромки минных полей. Ожидали рисовавшиеся моему воображению фигуры немецких (или финских) катерников у бомбосбрасывателей…
И сети.
Мы готовились по всем правилам. Проводились частые учения по борьбе за живучесть. На инструктажах мы, лодочные штурманы, получали рекомендации для предварительной прокладки. Я подолгу сидел над картой – рассчитывал длину курсов, наносил поворотные пеленги, отмечал места всплытия для зарядки батареи.
Но сети, сети…
Эта впадина под сетью, в которую Кожухов хотел нырнуть и до которой мы не дошли, атакованные катерами ПЛО, – эта чертова впадина не давала мне покоя. Не только мне, конечно. О нырянии под сеть говорили как о единственном шансе прорыва в Балтику, но выражали и сомнение: противник, возможно, поставил на глубоких местах донные магнитные мины.
В томительном ожидании прошел июнь, – приказа о подготовке к походу не было. В июле наши войска сорвали немецкое летнее наступление на Курском выступе и перешли в контрнаступление. Высшее командование, наверное, требовало от Балтфлота активных боевых действий на морских коммуникациях противника. А главная ударная сила флота – бригада подплава – оказалась закупоренной у кронштадтских причалов.
