Такой человек, полагал Бальзак, не может опуститься до вздорных сказок. Мир он рассматривает с двух позиций, эмпирической и мифической. Последняя выражает поиск Богом душ, принадлежащих ему в силу притяжения, представление о котором дают электричество или магнетизм. Именно в состоянии сна возможно наиболее глубокое проникновение этого внутреннего мира, отдающееся многократным эхом. Вот откуда интерес Бальзака к лунатикам и то значение, какое он придавал снам.
Немало писателей-романтиков верили в способность художника говорить о Небе и о бесконечности с такой же уверенностью, с какой другие рассказывают о Вене и ее жителях. Это и есть ясновидящие. Властителем их дум был в то время Фридрих Вильгельм Шеллинг (1775–1854), этот прусский Виктор Кузен, с сочинениями которого они знакомились непосредственно или в пересказе: «То, что мы называем природой, есть поэма, полная тайного смысла. Если бы можно было разгадать эту загадку, мы бы услышали об одиссее духа со всеми его чудесными заблуждениями, с поиском себя и бегством от себя».
Начиная с «Философских этюдов», написанных между 1818 и 1822 годами, и со «Столетнего старца», написанного в 1822 году, самобытность Бальзака проявилась именно в попытке разгадать эту загадку.
Обычная жизнь стремится к обладанию, следовательно, к действию. Это и есть жизнь отдельного существа, подверженная метаморфозам и смерти. Такова жизнь Валантена из «Шагреневой кожи». Жизнь же художника или философа протекает вне времени. Вещи и события он воспринимает так же, как бегущие по небу облака. Многоцветные
В Предисловии к «Мистической книге» Бальзак пытается придать этому мистическому учению иллюминатов религиозную основу. Начиная со священных индийских книг и кончая Сведенборгом, все мистики говорят одно и то же: чтобы почувствовать бесконечность, незачем стараться переплыть море: достаточно охватить его единым взором.
Бальзак не питал иллюзий относительно тех, кто будет читать эти книги: «В Париже ангел имеет все шансы сделаться персонажем балета […]. Я никогда не рассчитывал на успех. Эти книги я пишу для себя».
Бальзак уверен, что подобные озарения в жизни необходимы, чтобы заполнить собой «чудовищный разрыв между нами и Небом». Бальзак-писатель мечтает о произведении, которое стало бы спасительным: человек, вышедший из безгрешного мира, должен туда вернуться.
Никому лучше Бодлера не удалось выразить все богатство внутреннего мира писателя, внемлющего ангелам.
На самом деле Бальзака более всего интересовала общая организация жизни. Отдельные ее формы благотворны, и он стремился приблизить нас к ним. Другие не вызывали ничего, кроме отвращения, и он старался их от нас отдалить. Таким образом, писатель вступил в своего рода бой, участником которого предлагалось стать и его читателю.
Вот светит звезда… Вот она погасла, и сейчас же зажглась вторая, словно посылая с другого края неба свой ответный безмолвный сигнал…
Урожденная Эвелина Ржевуская, будущая госпожа Ганская, появилась на свет на юге Украины, в Одесской губернии, ранее принадлежавшей Польше, в имении и замке под названием Погребице. Замок, стоявший на берегу пруда, выглядел волшебно: с его главной башни открывался вид на восемнадцать тысяч гектаров пшеничных полей — целый океан, колеблемый ветрами. Внутреннее убранство замка с обилием роскошной мебели и картин кисти Тициана, Греза и Лоуренса впечатляло не меньше.
Семья Эвелины сыграла немалую роль в истории Польши: в конце XVII века ее дядя стоял во главе десятитысячного войска.
В побежденной Польше всем этим бывшим генералам, государственным деятелям или посланникам оставалось лишь вести сугубо частную жизнь, отсиживаясь в своих имениях.
Тем не менее они много путешествовали по Европе, в основном по Австрии, Швейцарии и Италии. В ранней юности Эвелина, в полном соответствии с требованиями европейского образования, вела дневник, в который заносила все свои впечатления.
Ржевуские благосклонно относились ко всему новому. У себя в замке они охотно принимали теософов и вели с ними долгие беседы о кометах, звездах, ангелах, конце света, то есть апокалипсисе, которому суждено стать началом нового мира.
Самым известным из всех «магов» был некто Пешиньский, наизусть цитировавший Парацельса и Альберта Великого. Еще в 1811 году Пешиньский прочел на небесах знамение о скором падении Наполеона и конце Царства Польского. С интересом внимали обитатели замка и другому теософу, Стржижевскому, этому польскому Сведенборгу, которому являлись Пресвятая Дева и ее Сын и по-свойски диктовали тексты молитв.
