Бальзак без маски полностью

«Жить! Жить реальными вещами, а не обманом. В моей жизни все было ложью, в последние несколько дней я подсчитала, сколько раз стала жертвой обмана. Неужели я умру, так и не узнав жизни?» И, обращаясь к Феликсу: «Вы должны меня исцелить, вы, мой убийца! Да, вы убили меня, потому что так и не догадались, как сильно я вас люблю. Каждая женщина носит покрывало, но это покрывало можно снять. А вы… Вам недостало смелости, той смелости, которая вернула бы меня к жизни… Друг мой, докажите же мне, что я не могу умереть вот так, обманутой, не знавшей счастья, и все это — по вашей вине. Они [священники] говорят мне о рае. Нет, пусть я лучше попаду в ад, но счастливой! Разве не пережила я в мечтах тех ночей счастья, что дарила вам Арабель [Дадли]? Для чего мне дана душа, которая может жить лишь любовью, и в чем я провинилась, что мне в этой любви было отказано? Кому могло помешать мое счастье? Подумайте о том, что уйдет вместе со мной. Если бы вы не были так покорны, Феликс, я могла бы жить, радоваться счастью своих детей, видеть, как они заводят свои семьи, вести их по жизни. Почему же вы не пришли ко мне ночью…

Один час жизни леди Дадли стоит вечности».

Лора де Берни перед смертью успела прочесть эту сцену. Со своим жизненным опытом она многое могла понять, но все же не такое… Она написала Бальзаку и в самых ласковых выражениях попыталась призвать его к благоразумию: «Я могу умереть. Я уверена, что ваш лоб увенчан тем венцом, что мне так хотелось на вас видеть. „Лилия“ — прекрасное, безукоризненно верное сочинение. Пожалуй, только смерть госпожи де Морсоф вовсе не нуждается в ее горьких сожалениях; они снижают впечатление от прекрасного письма, которое она написала».

В августе 1836 года Бальзак наступил на горло собственной песне и вымарал из текста романа сотню строк.

«В этом романе самым неприглядным персонажем оказывается Феликс», — писал Бальзак. Он не ответил на страсть Анриетты де Морсоф и «своей добродетелью мадонны из Клошгурда» нагнал тоску на леди Дадли. В итоге он остается один. Потом он попытается расположить к себе еще одну женщину, Натали де Манервиль, которой расскажет о всех пережитых разочарованиях. Натали внимательно слушает Феликса, но к концу его повествования начинает понимать, что ей не удастся выдержать соперничество ни со святой, ни с развратницей. Она советует Феликсу жениться на женщине, которая «ничего не ведает ни о любви, ни о страсти, которой будут безразличны и госпожа де Морсоф, и леди Дадли; на женщине, которая станет образцовой сестрой милосердия», какая, в сущности, ему и нужна.

Радость жизни, радость любви, воспетая в «Лилии», наполняющая собой природу, заставляет Феликса вновь и вновь устремляться по той дороге, что ведет из Шампи в Саше. Этой же дорогой ходил и Бальзак, когда путешествовал из Тура в Саше. Для него радость — это сама Луара с «ее песчаными холмами, сияющими под лучами солнца», это долина, «расстилающаяся под нависающими над ней замками», это река Эндр, «змеей вьющаяся меж лугов». Разве не радость видеть эти мельницы и тополя, «оживляющие долину своими голосами», разве не радость вернуться в «хорошенький домик в Клошгурде»? Описывая этот домик, Бальзак вспоминал ферму Бонна, которую видел из окна своей комнаты на третьем этаже в замке Саше.

Феликс и дети госпожи де Морсоф, наделенные художественным вкусом, составляли букеты, как другие складывают стихи. «Лилия» — это, в сущности, поэма, посвященная полям, цветам и плодоносящим садам.

Омрачает безоблачную картину граф де Морсоф, разорившийся эмигрант. Его, «белого волка с мордой, запачканной кровью», боятся и жена, и дети. Впрочем, он не любит женщин, считая, что все они «слушают советы дьявола». Если они на что-то и годятся, то разве на то, чтобы возиться с детьми. Природная злоба мужа внушила Анриетте де Морсоф, что любовь вовсе не обязательно связана с чувственностью. С Феликсом де Ванденесом ее могла бы связать совсем другая любовь, основанная на самопожертвовании, если не божественная, то близкая к божественной. В этом смысле Бальзак действительно пошел за Сен-Бевом, хоть и не хотел этого признавать: в земной жизни душа человека может прийти к Богу лишь через целомудренную любовь, прообраз божественной милости.

В «Серафите» и «Луи Ламбере» родство душ было ангельским даром. В «Лилии» оно стало доступно и человеку. Любовь Анриетты и Феликса указывает нам путь ко всеобщей, универсальной любви.

Напрасно Бальзак послушал Лору де Берни и подверг свое сочинение цензуре. Умирающая госпожа де Морсоф вовсе не поддалась «одержимости». Просто она стала ставкой в ожесточенной борьбе двух сил. Ей пришлось отречься от всего личного, социального и физического, что окружало ее любовь, и саму смерть пережить как иную любовь.