отвечает бабушка. Она рассказывает, как во время войны в Ленинграде была блокада. Тогда людям совсем нечего было есть и они умирали от голода. Некоторые отдирали обои, чтобы варить суп из клейстера. Или ещё можно было варить кожаную обувь. Всё это было не очень питательно и совсем не вкусно. А ещё люди ели бродячих кошек и собак. Некоторые люди ели других людей, которые уже умерли от голода. Или даже убивали их, чтобы потом съесть. Бабушка в блокаду не умерла, потому что работала воспитательницей в детском саду и их со всеми детьми вывезли на дачу в деревню, там можно было достать еду.
Но всё равно получается, что человек умирает, есть у него еда или нет. А живёт и ест только из упрямства. Самые упрямые доживают до старости, потому что варят борщ и другие кушанья, как бабушка. Она говорит, что пятьдесят лет простояла у плиты. Это очень глупо — пятьдесят лет стоять у плиты и варить борщ, когда знаешь, что всё равно умрёшь. Лучше уж отказаться от борща и умереть сразу.
Когда обед готов, он решает не есть борщ, хотя тот выглядит очень соблазнительно и очень хорошо пахнет. В нём сметана и куски чистейшей говядины, которая, если чуть-чуть надавить ложкой, расслаивается на тонкие коричневые волокна. Сметана жирная и почти не расходится в горячем бульоне, а бульон красный, как кровь. Бабушка сыплет в борщ нарубленную петрушкуи укроп. Но он говорит, что не голоден, хотя это не правда. Ещё как голоден. Но ему интересно посмотреть, как
это — когда человек умирает? Приятно ли это, больно, или вообще никак? И что чувствует человек, когда он уже умер? Совсем-совсем ничего — или всё-таки что- нибудь? Бабушка сердится и говорит: что же, она зря готовила? Ну, разумеется, зря. Если нет никакой разницы, то непонятно, зачем вообще готовить. Он уходит в комнату, ложится на кровать, закрывает глаза и ждёт, когда наступит смерть.
Проходит час, другой, но смерть не наступает. К тому же лежать на кровати с закрытыми глазами очень скучно. Чтобы хоть чем-нибудь себя занять, он начинает считать: один, два, три, добирается до ста, а потом опять становится скучно, потому что всё то же самое. Он переходит на сотни: двести, триста, четыреста, но и эти быстро заканчиваются. Он спрашивает бабушку, что дальше, бабушка сперва не отвечает, потому что всё ещё сердится из-за его каприза, потом снисходит и говорит, что дальше тысячи. А потом? Потом сотни тысяч. А тысяча тысяч бывает? Нет, тысяча тысяч уже назывется миллион. После миллионов идут миллиарды, биллионы и ещё большие числа. Они никогда не заканчиваются.
Стало быть, понимает он, заканчивается не всё. Числа, например, не заканчиваются. Они уходят в бесконечность. Он пытается представить себе эту бесконечность, но это у него плохо получается, так что начинает болеть голова. «От голода», говорит бабушка. Но он знает, что не от голода, просто числа, в отличие от людей, бесконечны и не любят, когда смертные люди их думают почём зря. Но если всё-таки исхитриться и их подумать,
тогда станешь одним из них и никогда не умрёшь. Это, по крайней мере, гораздо более вероятно, чем если есть борщ.
Так он думает числа до самого вечера. Он намерен подумать их все до одного, во всю их бесконечность. Тогда он будет всегда и везде. До вечера он их думает, и это уже не так скучно, как поначалу, потому что цена очень уж велика. Но подлые числа сбиваются в кучи, становятся похожими до неразличимости, он путается в них и начинает сначала. Числа надо победить. К тому же к вечеру от голода предательски начинает кружиться голова. Ей становится трудно думать так много чисел сразу.
Всё заканчивается тем, что он решает всё-таки съесть разогретый борщ. Теперь ведь всё изменилось и перестало быть таким бессмысленным: еда поможет ему лучше и качественней думать числа. Он принимается за еду с уверенностью, что рано или поздно он передумает их, все до одного передумает, даже такие, до которых ещё никто не додумывался. Это внушает уверенность и спокойствие.
пригнув шею и выставив апоплексическое полнокровное лицо, за которым будто бы скрывался невидимый тореадор, он дышал так быстро и глубоко, словно поставил себе задачей за десять минут прокачать сквозь себя весь воздух, что имелся в этом небольшом помещении. Потом, широко расставляя слова, произнёс:
Что — тут — происходит?
Все как-то съёжились, даже Ф. стал на пару миллиметров ниже ростом, но, поскольку он сидел, это было не очень заметно. Присутствующие сами не были до конца уверены в своей уместности, поэтому вопрос вошедшего застал их в расплох. В конце концов Р. очухался от неожиданного гипноза и ответил:
У нас семинар. А что вы, собственно, хотели?
Вошедший не удостоил ответом, а как бы сам для себя утвердил:
У них — семинар.
И, помедлив с минуту, в течение которой все присутствовавшие чего-то как будто ждали, отступил
в коридор и основательно, беззвучно закрыл за собой дверь.
