Так получилось, что Р. некоторое время оставался один на один с загадочными предметами, которые по прежнему лежали в ящичке и молчали. Он осторожно потянулся и взял один, кося глазом в прихожую, несколько секунд подержал его с сосредоточенным видом, после чего быстро положил предмет на место. К моменту возвращения Т. он уже сидел в прежней позе, скрестив руки на груди и, казалось, скучал.
Ну вот, на чём бишь это я остановился?
Дай-ка мне взглянуть ещё раз, — попросил Р..
Нет, — сказал Т., — теперь это может быть опасно. — и поспешил убрать ящичек. — Я бы сам дорого заплатил за то, чтобы никогда этого не знать. Да, пожалуй, в этом их главная ценность и состоит — никто не хочет всего этого знать, тем, которые знают, они приносят муку, соль, всё, что у них есть, лишь бы только они им никогда этого не рассказывали и не показывали. Когда я им предложил забрать эти штуковины с собой, они мне только что руки не целовали.
Стало быть, вы в тот момент полагали себя орудием в руках божьих?
Объяснитесь.
Глаза его, до этого момента плоские и тусклые, как у сонного карпа, тут же как бы из невидимой пипетки наполнились переливающейся жидкостью:
Вы знаете не хуже меня, что повреждения делят на нанесённые при помощи оружия, орудия или предмета. Орудие — это слишком много, это что-то специально изготовленное для произведения некоторой работы, чем Он постоянно пользуется, иногда не по назначению. А предмет — это то, что просто в нужный момент попалось Ему под руку. Во всех остальных случаях Он ни для чего его не использует, просто так получилось.
Орудие с любопытством разглядывало предмет, не забывая при этом делать соответствующие пометки.
Я сидел в прихожей, курил и размышлял о бренности мира. Я всё время о ней размышляю. Сквозь приоткрытую дверь стенного шкафа выглядывала шуба из уличных собак, изображавших лису. Мерзкая лживая шуба. Кусок полы и пуговица. Вдруг я заметил, что пуговица мне подмигнула. Я моментально сфокусировал взгляд прямо на ней. Но пуговица больше не подмигивала. Тогда я перевёл взгляд в сторону, боковым зрением, однако, продолжая следить за пуговицей. Пуговица, должно быть, учуяла этот манёвр и снова больше не подмигивала. Тогда я вновь в упор посмотрел на пуговицу, желая вызвать её на откровенный поединок. Пуговица, видимо забоявшись, не подмигивала. Тогда я соскучился с пуговицей и начал смотреть на сапоги, стоявшие особо от прочего хлама. Сапоги сидели рядом, как зайцы, чуть-чуть отворотив друг от друга носы, точно слегка поссорились, но молнии их были дружелюбно приоткрыты. Всунуть в них, что ли, ноги и пойти куда-нибудь. Я всунул в них ноги и пошёл. Например, купить молока и пива. На улице были снег и слякоть. Кроме того, на лестничной клетке мне встретилась крышка от гроба и два человека с похоронной внешностью. Когда я вышел на улицу, то обнаружилось, что у всех встреченных мною людей была такая внешность. В ближайшем магазине я пристроился в крошечную очередь и, не выдержав, спросил, по какому поводу у всех такой вид. «Вы что, телевизор не смотрите», — укорил меня человек, покупавший сыр и корнишоны. «Не смотрю, — ответил я, — у меня нет телевизора». «Так купите», — назидательно порекомендовал человек и возмущённо расплатился за сыр и корнишоны. Я зашагал домой, неся молоко и пиво и размышляя, что это всё приключилось из-за проклятой пуговицы и тут-то —
Вкус к приключениям. Неожиданно в нём открылся вкус к приключениям. Как перед человеком, чьи представления о вкусе до сих пор ограничивались «сладким», «кислым», «горьким» и «солёным», и вдруг к ним путём неожиданной смены фокуса прибавилось «хрустящее».
