В первый день после каникул я не мог дождаться, когда же смогу поговорить с классной руководительницей. Слушал учителей вполуха и даже удостоился замечания в дневнике за невнимательность. Наконец, уроки закончились. Оробев, я подошёл к классной руководительнице и тихо спросил её, прочитала ли она мою повесть и что о ней думает. Классная руководительница взглянула на меня своими большими глазами, которые были очень печальны, печальней, чем обычно. Она сказала: «Очень плохо, хуже некуда. Откуда у тебя в голове взялись такие мысли? Ты что, читаешь бульварные газеты? Почему твои родители позволяют тебе их читать? Мне нужно с ними поговорить». Она сказала: «Думаю, тебе стоит поговорить со школьным психологом. Это ненормально — в твоём возрасте сочинять такие вещи. Я думаю, серьёзная беседа со специалистом тебе поможет». Она сказала: «Твою повесть я пока тебе не могу отдать. Я должна показать её твоим родителям и школьному психологу. Кроме того, ты делаешь очень много орфографических ошибок. В твоих диктантах и сочинениях ты деля ешь их гораздо меньше». Она сказала: «Давай пока что забудем об этом. Давай договоримся: ты больше не будешь писать таких повестей и даже думать о них. Если ты мне это обещаешь, то я не буду говорить с твоими родителями и ты сможешь избежать встречи со школьным психологом. А тетрадь пусть побудет пока у меня». Она была очень добрая, и по её глазам я понял, что она очень расстроена и хочет избавить меня от неприятностей с родителями. Я не знал, что сказать. Я сказал: хорошо, пусть тетрадь останется у неё, и обещал больше не писать таких повестей и даже не думать о них. Мне не хотелось идти к школьному психологу. Я пошёл домой и старался с тех пор не писать повестей и даже не думать о них.
Мне было печально и одиноко, словно кто-то отнял у меня лучшую и важнейшую часть жизни, толком не объяснив причину. Это было обидно и непонятно. Я снова стал читать газету «Скандалы», статьи о людях, торгующих человеческими органами, о косметических препаратах, которые делают из человеческих зародышей, об инопланетянине Алёше, которого нашла и воспитывала одна старушка из русской глубинки, и о других, которые похищают людей для того, чтобы встраивать в их мозг датчики и потом всегда знать, что происходит в мире людей. Ничто не приносило мне утешения. Из головы не выходили слова классной руководительницы о том, что моя повесть плохая, хуже некуда, и что таких повестей писать больше не следует. Я подумал: что, если классная руководительница ошиблась? Может быть, повесть вовсе не так дурна, просто классная руководительница очень чувствительная и ей неприятно читать про вампиров и убийц. Я решил написать другую повесть — о людях, похищенных летающими тарелками, и написал её, и принёс классной руководительнице. Я старался, чтобы в повести не было никаких страшных сцен и ничего неприличного. Сперва классная руководительница испугалась и сказала, что я ей обещал больше не писать повестей, но я уверил её, что эта повесть совсем другая. Тогда она взяла эту повесть и обещала посмотреть. И вот с тех пор я жду её ответа, всё жду и жду, потому что начались школьные каникулы и все разъехались, и Аглая, и я тоже уехал в деревню, я не знаю, чем это всё закончится, и что скажет классная руководительница, разрешит ли она мне сочинить ещё одну повесть или хотя бы подумать о ней, до окончательного вердикта ещё очень много времени, целая куча времени, и от этого времени делается страшно, такое оно пустое, и никчёмное, и непонятно, кто его сделал в таком количестве и с какой целью. О девушках-лесбиянках, одна из которых любила пить кровь, я больше не думаю.
Ландшафты сопротивляются любительской съёмке: её удел — здания и мелкие предметы, сподручные людям. В мире трёхмерном город хорош, когда правильно вписан в ландшафт, в мире двухмерном разве что ландшафт удачно уместится между расклёшенных перспективой строений. Лишённый рукотворного обрамления, ландшафт исполняется совершенным безразличием к нашему взгляду, тщетно ищущему возврата прежних ощущений: он похож на то, что сохранила наша память, не больше, чем нотный значок на означаемый им звук. Большая вода на всех снимках всегда одна и та же, она ускользает от нас в своей неподвижности.
Как нам, в таком случае, говорить о большой воде? Скажем: когда катер пересекает Охридское озеро вдоль, держась середины, остановите взгляд на горах: они окажутся совершенно неподвижными.
Крошечные македонские церкви заласканы со всех сторон обходительными видоискателями, согреты
вспышками, как ручные белки в Петергофе. Кажется, они иногда незаметно изменяют положение, чтобы лучше уместиться в кадр. Охридское озеро нижет и нижет себя мягкими складками, его дыхание ровно и проходит глубоко под водой. Озеро никуда не движется, горы никуда не движутся. Они почти как Бог: можно подумать, будто они умерли, или не жили вовсе.
