— Похудеешь… Что наша дамочка?
— Странный это страховой агент, Павел Николаевич. — Оперативник расстегнул плащ, не снимая его, положил на приставной столик кепку. — У нее самый высокий процент угнанных машин. У кого одна машина угнана, у кого ни одной… А у этой — семь, — оперативник посмотрел на Пафнутьева, пытаясь понять, усвоил ли тот важность информации. У оперативника было худое лицо, искривленный в молодости нос, напоминающий о бурном дворовом прошлом, большие костистые руки и сутуловатость, из-за которой он всегда смотрел на людей словно бы исподлобья, испытующе.
— Дальше, — бросил Пафнутьев.
— Очень общительная женщина эта Цыбизова. Ну просто очень. Со всеми дружит, все обо всех знает, во всем разбирается… И до того добрая у нее душа, что всегда она готова задержаться в конторе, помочь оформить документы, а в случае, если кто заболеет, только она соглашается обойти чужих клиентов, собрать взносы…
— Понял. А тех, кому помогала… У них тоже угоны?
— Именно.
— Связи?
— Здесь тоже вязко, Павел Николаевич… Ты слышал о человеке по фамилии Байрамов?
— Кто-то мне о нем говорил… Так что он?
— Владелец заводов, контор, переходов…
— Каких переходов?
— Подземных. Купил десяток подземных переходов и уставил их киосками. И получилось, что в каждом таком переходе у него небольшой универмаг. Но подбирается и к центральному универмагу.
— Слышал, — вздохнул Пафнутьев.
— Мой человек устроился в доме напротив и видит всех, кто ходит к Цыбизовой. Он установил фотоаппарат на треногу и щелкает всех, кто входит в этот подъезд, кто выходит. Жильцов уже знает, а вот новичков снимает на пленку… Вот посмотри, — оперативник протянул пачку снимков.
Пафнутьев взял снимки, повернулся спиной к окну, чтобы они были лучше освещены, и принялся медленно их перебирать. Снимков было много, но не было твердой уверенности, что все эти люди направлялись именно к Цыбизовой.
— Хорошие снимки, — сказал Пафнутьев.
— Именно.
— Как сердце? Еще трепещет при виде страхового агента?
— Знаете, Павел Николаевич, привыкаю. Это всегда так — чем лучше узнаешь человека, тем меньше оснований его любить. Пока не знаешь человека, все качества ему додумываешь и, конечно, не скупишься, награждаешь его и тем, и этим… Что вы там увидели? — спросил оперативник, заметив, что Пафнутьев внимательно всматривается в очередной снимок. На фотографии был изображен молодой человек, в черной кожаной куртке, невысокий, широкоплечий, настороженно смотрящий куда-то в сторону. Пафнутьев сразу узнал его, он с некоторых пор узнал бы его в любой одежде.
Это был Амон.
— Тоже захаживал? — спросил он у оперативника.
— Два или три раза.
— Один приходил, один уходил?
— Да, он, похоже, не любит больших компаний. Думаете, был именно у Цыбизовой?
— Нисколько в этом не сомневаюсь.
— А то уж мы подумали, что он ходит к кому-то другому, хотели отсеять его…
— Ни в коем случае! Это самый важный ваш улов. Что «девятка»? Стоит под окнами?
— Стоит, но, кажется, никого это не интересует.
— Вот этот тип уже клюнул, — Пафнутьев постучал пальцами по физиономии Амона. — Он ради «девятки» заглядывал. Куда он дальше направился?
— Не знаю… Такой задачи не было…
— Пусть твой фотограф время от времени наводит свой объектив и на «девятку»… Клиент созрел. Вы ее подготовили как-нибудь?
— Тормоза отключили… Стоит им чуть с места сдвинуться, тут же в кусты упрутся, в забор, в дом… А ребята всегда наготове. Байрамов, — оперативник выдернул из пачки снимков один и положил на стол. На нем был изображен небрежно одетый, небрежно причесанный человек, с брюшком и широкой физиономией. Поза у Байрамова была несколько неуверенной, он отвел руку в сторону, не то ища поддержки, не то предлагая кому-то опереться на его руку…
— Пьяный? — спросил Пафнутьев.
— Это с ним случается.
— Ночку провел в этом доме?
— Именно.
— У Цыбизовой?
— Ну, — утвердительно произнес оперативник.
И еще один снимок заставил Пафнутьева удивленно вскинуть брови — он увидел Зомби. Неестественно распрямленная спина, палка, темные очки и напряженность во всей фигуре, какая бывает у слепых, передвигающихся по улице на ощупь. Зомби, правда, хорошо видел, глаза у него остались в целости, как и зубы, но после нескольких месяцев неподвижного пребывания на больничной койке, после десятка операций фигура его не приобрела еще достаточной гибкости, уравновешенности, уверенности при ходьбе.
— Надо же, и этот здесь, — пробормотал Пафнутьев. — Или тоже из этой компании?
— А, этот, — понимающе протянул оперативник. — Мы с вами, Павел Николаевич, уже о нем говорили… Помню я его, при мне как раз было. Он вначале прошелся вдоль дома, приглядываясь, словно набираясь решимости. Нелегко он вошел в подъезд, нельзя сказать, что на крыльях влетел… На подъезд смотрел, потом головой вертел, номер дома высматривал… Ну и так далее.
— И все-таки вошел?
— Да. И пробыл там довольно долго.
— Так… Вышел, а дальше?
— Опять вертел головой, пытался, видимо, как-то сориентироваться, но сообразил все правильно и зашагал в сторону центра.
