— Кто же может тебя упрекнуть? — нервно усмехнулся прокурор. — Есть такие люди на белом свете?
— Только я сам.
— Есть за что? — Анцыферов начал оживать.
— Есть, Леонард. Слишком долго я занимался этим делом, слишком долго я с тобой разбирался. Затянул.
— Хочешь ускорить?
— Хочу.
— Ожил, значит?
— Выжил. Так будет точнее. А оживать начал ты. Сейчас в каком-нибудь мусорном ящике сочится голова Ковеленова. Чья будет следующая… Не знаю. Но предположить могу.
— Остановись, Паша! — почти в ужасе произнес Анцыферов. — Остановись. Накаркаешь.
— К тому и стремлюсь, Леонард. После всего, что Амон рассказал о тебе… Оглядывайся по сторонам, Леонард. Я твой совет плохо выполнил, так хотя бы ты отнесись к моему серьезнее.
— Эта квартира, в которой ты томился… Кому она принадлежит?
— А! — Пафнутьев пренебрежительно махнул рукой. — Хозяин за хорошие деньги сдал каким-то приезжим, те заплатили вперед, жили в ней несколько месяцев… Договоров не подписывали, документы не составляли… Ты, Леонард, не переживай, твоих следов ни я, ни Шаланда там не обнаружили. Кое-где ты все-таки наследил, но не там. На квартире чисто.
— О каких следах ты говоришь? — насторожился Анцыферов.
— Оставим это, — опять махнул рукой Пафнутьев. — Ты вот что мне лучше скажи… Как быть с твоим Амоном? Будем объявлять розыск? Или он до сих пор неприкосновенная личность? Особа, приближенная к Анцыферову?
— Объявляй. Но не надо в одну кучу валить… Не надо, Паша. Ты тоже в этой куче.
— Страдания очистили меня от недостойных подозревай.
— Ты еще в общей куче, Паша, — повторил Анцыферов. — Ты из нее еще не выбрался. И не знаю, выберешься ли.
— Я буду стараться.
— Усердие всегда было твоей сильной стороной, — легонько укусил Анцыферов.
— Леонард! — вскричал Пафнутьев, будто вспомнил что-то важное. — А почему ты не спрашиваешь у меня о подробностях? Или ты знаешь больше меня?
— Ты ведь напишешь отчет, надеюсь? Там все и прочту. Кроме того, будет возбуждено уголовное дело… По факту похищения начальника следственного отдела Павла Николаевича Пафнутьева. Будут опрошены свидетели, участники, надеюсь и преступников увидеть перед собой…
— Увидишь, — заверил Пафнутьев.
— Только вот что, Паша, — улыбнулся Анцыферов. — Не знаю, имеешь ли ты право заниматься этим делом… Ты ведь пострадавший. И не можешь отнестись к расследованию объективно. Тобой будет двигать жажда мести… Я не могу этого допустить. Закон запрещает тебе, Паша, вести это дело. Надо ведь иногда и о законе подумать, согласен?
— Конечно.
— Я подумаю, кому поручить это дело.
— Подумай, Леонард, подумай. А что касается похищения… Я и не собирался заниматься этим… У меня хватает дел. Убийство при угоне машины, развратные действия в лифте, дебош в двенадцатом отделении милиции, голова гражданина Ковеленова…
— Ты так уверенно и настойчиво говоришь об этой голове, будто она у тебя в портфеле? — усмехнулся Анцыферов.
— А в свой ты заглядывал? А то ведь наш друг Амон — большой шутник.
— Продолжим, — Анцыферов не пожелал больше говорить о голове. — Ты являешься жертвой другого преступления, я с тобой согласен. Но обвиняемый, или правильнее сказать, подозреваемый… Все тот же. Одно лицо. Сможешь ли ты правильно и справедливо, без предвзятости разобраться с тем, что произошло с тем недоделанным Шаландой, если дебош учинил человек, который так сильно напугал тебя самого? Нет, Паша. Нет. Ты не будешь заниматься этим делом. Я тебя отстраняю. Я не могу идти против требований. Ведь тебе и без того есть чем заниматься?
— Найдется.
— Вот и хорошо. В нашем городе, как утверждают некоторые газетчики, процветает коррупция, тебе не кажется? Приватизация, оказывается, не столь безупречна, как некоторым кажется… Взятки в особо крупных размерах, подкуп должностных лиц, поборы… На первый план выходят не отрезанные головы, а экономические преступления. Вот бы где развернуться, вот бы где показать себя начальнику следственного отдела, а, Паша?
— Экономические преступления, как ты выражаешься, обычно и заканчиваются отрезанными головами, Леонард. — Пафнутьев поднялся, подошел к двери, постоял спиной к прокурору, потом обернулся и подождал, пока Анцыферов оторвется от бумаг и взглянет на него. — Тебе сказать, чья голова будет следующей в целлофановом мешке?
— Береги свою, Паша.
— Учту. Но ты не ответил на мой вопрос… Когда мы с Амоном вели наши длительные и откровенные беседы в той ванне, в которую должна была стечь моя кровь… Он многое мне рассказал, Леонард. Ничего не скрывал. Так прямо и заявил… Спрашивай, говорит, начальник, все, что хочешь, спрашивай… На все твои вопросы отвечу, говорит, искренне и без утайки.
— И о чем же ты спрашивал?
— О тебе в основном беседовали… Очень ты ему нравишься. Но, говорит, есть у прокурора один большой недостаток, очень большой, прямо-таки нестерпимый…
— Какой? — Анцыферов смотрел на Пафнутьева без всякого выражения, он словно был в каком-то оцепенении.
— Слишком много знает, говорит.
— Что же в этом плохого?
— Тебе кажется, что в этом нет ничего плохого, а вот он сказал это с осуждением. Так сказать — чья?
