Взгляд ее скользнул по столу, зацепился за записку, оставленную Пафнутьевым. Прочитав, она ее отодвинула, не найдя ничего существенного, кроме номера телефона. Позвоню, подумала она, надо обязательно позвонить завтра же с утра. И тут же рука ее словно сама по себе потянулась к телефону — Женя не могла сдержать в себе чувства, которые навалились на нее после разговора с Сергеем, она была уверена, что разговаривала именно с ним. Мучительно захотелось с кем-то, хоть с кем-нибудь переброситься словечком, освободиться от того напряжения, которое осталось в душе…
Так уж случилось, а так случается всегда: после исчезновения близкого человека пропадают и его друзья, теряя интерес к этому дому, где когда-то им было так неплохо. Подруги Жени тоже отшатнулись, она их понимала — постоянно видеть чужое горе, постоянно присутствовать при чужом горе слишком тягостно и гостям, и хозяевам. И уже через месяц-второй дом окончательно опустел, а если кто и решался напомнить о себе, поздравить, то только по телефону.
Подумав, пошелестев блокнотом, Женя набрала номер телефона человека, который не забывал ее все эти мучительные месяцы, — страховой агент Изольда Цыбизова. Она немало побегала, выбивая ей страховку за сгоревшую машину, да и потом позванивала, интересовалась жизнью. Получить страховку при исчезнувшем муже оказалось непросто. И здесь ей помогла Цыбизова. Получив деньги, Женя последние три месяца жила только на них…
Цыбизова частенько заходила к ним, когда Сергей еще был дома, когда у него только появилась машина и ее необходимо было застраховать. У нее с Сергеем находились общие знакомые, и постепенно Цыбизова стала другом дома. Женя всегда радовалась ее звонкам, потому что все-таки это был человек из прошлой, счастливой жизни, когда у нее все так хорошо складывалось.
— Золя, — едва произнеся это имя, Женя почувствовала, что ей трудно говорить. — Золя, это я, Женя…
— Боже! Что случилось? У тебя такой голос, что я сразу подумала о чем-то плохом!
— Случилось… Понимаешь… Даже не знаю, как тебе сказать… В общем так…
— Женя! Соберись! И говори.
— Сергей жив, — не столько сказала, сколько простонала Женя.
— Что?!
— Сергей жив. Я только что с ним разговаривала по телефону… Представляешь? Полгода бегала по моргам, а он все это время лежал в больнице.
— И вы поговорили?
— Да… Он не узнал меня… После автомобильной аварии у него с памятью плохо… Поэтому он не мог ничего о себе сообщить… А тут пришел человек из прокуратуры и соединил нас по телефону…
— А при чем тут прокуратура?
— Не знаю… Они занимаются, наверно, всем этим… Я почему еще позвонила… Если теперь выяснилось, что он живой… Мне не придется возвращать деньги по страховке? А то ведь у меня их уже нет. Ты мне лучше сразу скажи…
— Какие деньги? О чем ты говоришь? Ты получила за сгоревшую машину. Ведь машина действительно сгорела? Сгорела. Значит, все правильно. И потом, как можно отнять деньги, если у тебя их нет?
— Ну… Не знаю… Посадить могут.
— Никто тебя не посадит. Сейчас есть кого сажать. Все это чепуха… Ты уверена, что разговаривала именно с Сергеем? Может быть, это кто-то другой?
— По голосу мне показалось, что это он…
— Не может быть! — твердо, даже с какой-то ожесточенностью произнесла Цыбизова. Будь Женя в более спокойном и рассудительном состоянии, она наверняка заметила бы странность в словах Цыбизовой. Не было в ее голосе ни радости за подругу, ни слишком уж большого удивления, была какая-то ожесточенная уверенность в том, что такого не может быть. А Женя услышала в ее словах именно радость, именно удивление.
— А вот случилось, — улыбнулась она.
— Где он сейчас? — спросила Цыбизова.
— В больнице… Представляешь, он все эти полгода провел в больнице… Авария была страшная, ты же знаешь, во что превратилась машина… А он выжил. Только память отшибло… Но тот человек из прокуратуры сказал, что это временно, что все наладится и Сергей все вспомнит. Он уже сейчас многое вспоминает.
— Что он вспоминает? — спросила Цыбизова, но тут же спохватилась и добавила: — Ты же говоришь, что он тебя не узнал?
— Он меня даже не видел, понимаешь? Он только голос мой не узнал, а меня он узнает, никуда не денется, — несмело засмеялась Женя, едва ли не впервые за последние полгода. — Я хочу сходить к нему прямо сейчас… Как ты думаешь? Меня пропустят?
— Не стоит, Женя, — твердо сказала Цыбизова. — Зачем тебе торопиться? Приведешь себя в порядок, причешешься, умоешься, марафет наведешь… И завтра сходишь. Купишь чего-нибудь… И потом, знаешь, на ночь глядя… Кто их знает, какой у них там режим.
— Тоже верно, — согласилась Женя. — Я даже не знаю, что ему купить, что можно…
— Если он там уже полгода, то все ему можно… Яблоки, курицу, рыбы какой-нибудь…
— Ой, Золя, ты даже не представляешь, в каком я состоянии… Все из рук валится, ничего не соображаю. Кинулась уборку делать, не могу. Как ты думаешь, его отпустят домой?
— Трудно сказать, — замялась Цыбизова.
— Им же все равно, лежит он в палате или дома? Дома даже лучше, и уход другой, и питание, и вспомнит он все быстрее…
