— Мал потому что был… А теперь я расту, каждый день расту и становлюсь все больше и больше.
— А когда думаете остановиться?
— Вот сейчас меня и остановит один хороший человек, — он кивнул на дверь кабинета.
— Вы не предупредили, не знаю, сможет ли…
— Хотите, открою секрет?
— Откройте, — улыбнулась секретарша еще доброжелательнее, хотя, казалось бы, это уже невозможно.
— Сможет.
— Вы так уверены…
— Говорю же, большим человеком стал. Скажите, что случилось нечто чрезвычайное.
— А оно действительно случилось?
— Козьма Прутков сказал… Не шути с женщинами. Эти шутки глупы и неприличны. Вот я и не шучу.
— Ну что ж… — Секретарша вошла в кабинет Сысцова и тут же вышла обратно. — Входите, Павел Николаевич. Только недолго, у него сегодня встреча с избирателями.
Пафнутьев молча кивнул, сделал широкий шаг к двери, рывком распахнул ее, тут же толкнул следующую дверь. Он словно нарочно совершал действия, после которых уже нельзя было отступить, передумать, переиграть. Впрочем, все последние дни, а то и весь последний год он совершал именно такие действия — каждый раз сжигая за собой мосты, обрушивая тропинку, заваривая намертво дверь, в которую только что проник…
Сысцов сидел у журнального столика и пил чай. Кружочек лимона золотисто светился на солнце в чайном стакане, придавая всей сцене теплоту и почти домашний уют.
— Входи, Павел Николаевич, — Сысцов царственно махнул рукой, приглашая гостя сесть в соседнее кресло. И тут же прихлебнул из стакана, спрятав глаза. — Валя сказала, что у тебя что-то необычное… Я заметил, с тобой частенько последнее время стали происходить чрезвычайные события. — Золотой ободок на стакане сверкнул желтым настораживающим бликом. — Давай бей… Похоже, я тут для того и сижу, чтобы вы все приходили сюда время от времени и били меня по темечку.
Пафнутьев сел, положил папку на колени, поднял голову и посмотрел на Сысцова печально и даже с некоторым соболезнованием.
— Арестован Анцыферов.
— Знаю, — кивнул Сысцов, прихлебывая чай. — Дальше.
— Вы уже знаете? — поперхнулся Пафнутьев от удивления.
— Невродов доложил.
— Ну, тогда слава богу… А то я уж думал, что мне первому придется принести эту новость.
— Нет… Невродов оказался неожиданно гуманным человеком… По отношению к тебе, Павел Николаевич… И весь удар взял на себя.
— Надо же, какое великодушие, — пробормотал Пафнутьев.
— Но все равно хорошо, что ты пришел. — Сысцов остро глянул на Пафнутьева поверх стакана. — Невродов мало что мог сказать… Очень волновался. — Сысцов жестко улыбнулся. — Он сказал, что ты доложишь подробности. Слушаю тебя, Павел Николаевич. — И Пафнутьев вдруг ясно услышал в наступившей тишине, как мелко и часто бьется в опустевшем стакане серебряная ложечка, передавая дрожание руки Сысцова. — А то я уж, честно говоря, подумал ненароком… Не придешь ли ты с конвоирами за мной… Нет, вроде один пришел… И на том спасибо.
Ложечка продолжала звенеть в стакане, и Сысцов, поймав взгляд Пафнутьева, устремленный в сторону этого мелкого дробного звона, поставил стакан на стол.
— Иван Иванович, — начал Пафнутьев, наклонив голову вперед, как бы преодолевая сильный встречный ветер, который бил ему в лицо. — Я прекрасно понимаю все, что произошло, понимаю суть событий… И скрытую их сторону. Но все произошло настолько неожиданно, что предупредить вас, посоветоваться… не было никакой возможности. События назревали несколько дней… И я не думал, что они взорвутся столь быстро.
— Не тяни.
— Внешняя сторона событий такова… Некий директор гастронома, Халандовский, написал заявление о том, что прокурор города требует с него пять миллионов рублей за прикрытие уголовного дела, возбужденного против того же Халандовского.
— А что он натворил, этот твой Халандовский?
— Почему он мой?
— Не надо, — досадливо махнул рукой Сысцов. — Не надо лапши, Павел Николаевич. Что он натворил?
— Ничего. Обвес, обсчет… Обычные торговые дела.
— И за это пять миллионов? Он что, ошалел?
— Кто? — осмелился спросить Пафнутьев.
— Анцышка… Многовато запросил… Такие дела стоят меньше. Продолжай.
— Халандовский не простак. Он понимал, что обвинение дутое. Для того и составленное, чтобы получить с него деньги. И он, ничем не рискуя, обратился в областную прокуратуру. Те ухватились. И сегодня утром провели операцию. Халандовский вручил Анцыферову пять миллионов меченых денег, те тут же вошли следом за ним и оформили факт получения взятки. Были изъяты и сами деньги, и газетная упаковка, пересыпанная светящимся порошком, тут же сфотографировали руки Анцыферова, они тоже светились.
— Засветился, значит, наш прокурор, — задумчиво проговорил Сысцов, с улыбкой глядя на Пафнутьева. — Засветился… Жаль. Хороший был человек, а, Павел Николаевич?
— Мы с ним давно работали, — осторожно ответил Пафнутьев, не разобравшись в смысле вопроса.
— Ну хорошо… А твоя роль во всех этих событиях… В чем она заключается? Ведь я же не поверю, что ты ничего не знал и ни о чем не догадывался, а?
— Знал и догадывался, — кивнул Пафнутьев.
— Почему же не спасал Анцыферова?
— Это моя обязанность?
— Да.
— А вот этого я уже не знал.
