Пафнутьев еще раз прикинул случившееся, пытаясь взглянуть на событие с одной стороны, с другой. И приходил к одному и тому же выводу — Неклясов. Судя по наглости, неожиданности, по той безрассудности, которая здесь вылезала из каждой подробности. Нет, кроме него, вряд ли кто мог решиться на подобное. В конце концов, он начальник следственного отдела, и позволить поступать с собой вот так… Время от времени рука его как бы сама собой тянулась к левой подмышке и касалась разогретой рукоятки пистолета. Он даже не вынимал его, не осматривал, заранее уверенный в том, что машинка в порядке и готова к действию.
Квартира не ограблена, можно даже сказать, что чужаки вели себя с некоторой деликатностью. Пафнутьев еще раз взглянул на хрустальную вазу, которая так и осталась стоять на полу у окна, — ее не прихватили с собой, не разбили, поставили на пол с большой осторожностью.
Пафнутьев надеялся, что с такой же осторожностью бандиты отнесутся и к Вике. Надеялся, предполагал, но в то же время знал наверняка, что надругаться над женщиной — первое средство давления. Даже если им и не хочется этого, даже если при этом не испытывают никаких приятных ощущений, они чувствуют себя обязанными задрать подол. Иначе над ними будут смеяться. Так что это еще и способ самоутверждения.
Как ни ждал Пафнутьев звонка, но когда он прозвенел, то заставил его вздрогнуть. Пафнутьев не торопился. Он выждал три звонка и только после этого поднял трубку.
— Да, — сказал он. — Слушаю.
— Павел Николаевич? — раздался вкрадчивый голос, и Пафнутьев сразу понял — они.
— Да, это я.
— Вы все поняли?
— Нет, не все… Я не знаю, с кем говорю.
— Это неважно.
— Что вы хотите?
— Дружить хотим, Павел Николаевич.
— Ну и дружите… Кто мешает?
— Мы с вами хотим дружить.
— И в чем это будет выражаться? Как будет выглядеть? К чему сведется?
— Ничего нового… Законы дружбы вам известны. Друзья помнят друг о друге, выручают в трудную минуту… Держат совместную оборону против плохих людей, обстоятельств, событий.
— Это вы побывали у меня дома?
— Заметили?
— Повторяю: вы побывали у меня дома?
— Пришлось таким вот необычным способом привлечь к себе внимание. Дело в том, что…
— Где Вика?
— С ней все в порядке. Она здесь, недалеко…
— Дайте ей трубку. Хочу убедиться в том, что с ней все в порядке.
— Это невозможно… Я звоню из автомата, а она в помещении.
— Тогда передайте трубку Вовчику.
На том конце провода возникла заминка. И чем больше она длилась, тем увереннее чувствовал себя Пафнутьев, кажется, он попал в точку. Если Вовчик здесь ни при чем, то почему молчат? Значит, Вовчик действительно рядом, слушает разговор, и теперь они пытаются понять, где оплошали, где выдали себя?
— Не понял? — наконец произнес голос все с той же вкрадчивостью, но теперь в нем была и растерянность.
— Значит, так, разговаривать с вами буду только после того, как услышу голос Вики. — Пафнутьев положил трубку. И тут же пожалел об этом, чертыхнулся, но делать было нечего. Дело в том, что чем дольше он говорил, тем больше у Дубовика и Шаланды было бы возможности выйти на похитителей. Но, с другой стороны, Вовчик теперь будет знать, что никто не пытается его засечь, что игра идет открытая. Вот если позвонит, тогда можно будет разговор затянуть подольше.
Так и получилось — телефон зазвонил минут через пять.
— Вовчик говорит, — услышал Пафнутьев голос в трубке и сразу узнал его, это действительно был Неклясов. Нагловатый голос, надломленный, почти скрипучий тембр и уверенность человека, который знает, что может позволить себе что угодно, который не привык сдерживать себя ни в чем.
— Слушаю тебя, Вовчик. — Пафнутьев сразу дал себе команду говорить как можно неопределеннее, чтобы разговор затянулся подольше, чтобы успели, успели ребята засечь этих звонарей.
— Ну, если слушаешь, то слушай… Баба твоя в порядке…
— Ее зовут Вика.
— А мне плевать, как ее зовут. Мне это не нужно вовсе.
— Что же тебе нужно?
— Ерхов. Он мой человек, отдай мне его, Паша.
— А меня зовут Павел Николаевич, — проговорил Пафнутьев, радуясь еще одной возможности затянуть разговор. Он никогда не возражал, когда его называли Пашей, кто бы ни обратился. Пафнутьев не оброс еще административным жирком и легко сходился с людьми, не чувствуя большой разницы между последним алкоголиком и первым секретарем. И то, что он сейчас поправил Вовчика, сделал вид, что оскорблен таким обращением, было продиктовано все тем же желанием затянуть разговор.
— Я могу назвать тебя даже многоуважаемым Павлом Николаевичем, но Ерхова отдай. Я понимаю, он тебе нужен для суда, ты ведь посадить меня хочешь?
— Хочу. Это самое большое мое желание…
— Запомни, Паша… Открою тебе тайну… Суда не будет. Не надейся. Осоргин, этот мудак, а не судья… не решится вынести мне приговор, если в нем будет хоть день заключения… Только условный, только условный, Паша. Ерхов откажется от всех показаний, если я буду в зале суда. Только без меня, только один на один с тобой он сможет что-то там провякать. А у твоего потерпевшего Бильдина я в следующий раз отрежу не только уши, но и кое-что еще… И он об этом знает.
