Минут через десять ключ в двери повернулся, вошел сумрачный Шаланда, молча сунул папку уголовного дела в стол, потер ладонями не очень выбритые щеки и показал Пафнутьеву на дверь. Тот молча пожал Шаланде руку, крепко, сочувствующе и благодарно. Уже выходя, оглянулся и со значением потряс в воздухе кулаком. «Не дрейфь, дескать, мы им еще покажем!»
Поддавшись его настроению и довольный, что ему удалось выпроводить настырного гостя, Шаланда в ответ тоже поднял над головой плотно сжатый кулак. Его жест означал несколько иное: «Держись, Паша! Можешь на меня надеяться!»
Обыск заканчивался, но ничего интересного обнаружить не удалось. Квартира старика представляла собой настолько обычное нищенское жилище, что здесь, собственно, и искать-то было негде — все на виду, все открыто. Правда, в диване-кровати можно было что-то спрятать, но его нутро вскрывали уже дважды — когда Шаланда был здесь со своими ребятами и вот сейчас, все с тем же результатом.
Худолей уныло переходил из прихожей в комнату, кухню, щелкал фотоаппаратом, но не потому, что увидел нечто любопытное, нашел, обнаружил, а просто для того, чтобы потом не упрекали за бездействие. И он покорно снимал кухню со старым холодильником, вешалку, встроенный шкаф, в котором на гвоздях висели старые пиджаки, фуфайка, замусоленная нейлоновая куртка, заношенное пальто с длинными, кажется, уже вечными вертикальными складками. Скорее из чувства добросовестности, чем из служебной надобности Худолей сфотографировал кухню, стараясь захватить и холодильник, и угол газовой плиты, и мойку, чтобы дать о помещении представление хотя и полное, но никому не нужное.
Повинуясь какому-то внутреннему, не до конца осознанному порыву, Худолей заглянул в холодильник. Лампочка перегорела, внутри мерзлого железного ящика было сумрачно и пустынно. Покрытые плесенью сосиски, початая бутылка кефира, куски селедки в стеклянной банке, закрытой капроновой крышкой, — это все, что он увидел. Была у Худолея слабая надежда, что найдется здесь и бутылка водки, но его ожидало жестокое разочарование. А глоточек холодной, пусть даже и не очень хорошей водки очень бы ему сейчас помог, просветлил бы его разум, прибавил сил и желания послужить на пользу правосудию.
— Пусто? — услышал он за спиной голос Пафнутьева.
— Кефир, Паша, только кефир. — Худолей понял, что Пафнутьев прекрасно знает его самочувствие, может быть, даже соболезнует, но помочь не может.
— Это печально, — произнес Пафнутьев до обидного равнодушным голосом, видимо, тайные муки Худолея нисколько его не тронули. — Это печально, — повторил он, думая о чем-то своем.
— Не в тех домах мы, Паша, обыски проводим, ох не в тех! — горько простонал Худолей, захлопывая дверцу холодильника.
— А где надо проводить?
— Помнишь, на прошлой неделе у одного хмыря оружие искали? Оружия, правда, не нашли, но холодильник, Паша, его холодильник до сих пор стоит у меня перед глазами, как голубая мечта. И выпить там было, и закусить, и запить, и похмелиться, а хозяин-то какой хороший попался, какой хороший хозяин! Я сразу почувствовал к нему непреодолимое душевное расположение.
— Чем же он тебе так понравился? — спросил Пафнутьев, заглядывая в кухонный шкафчик, в котором не было ничего, кроме нескольких тарелок и чашек с отбитыми ручками, надколотыми краями, стершимися рисунками — каждая вещь в квартире, каждая подробность выдавали жизнь бедную, непритязательную, если не сказать полуголодную.
— Умом он мне понравился, — ответил Худолей, чуть повысив голос. — Проницательностью. Высокими человеческими качествами, которые никому бы из нас не помешали в этой трудной жизни, полной тягот и невзгод! Да, Паша, да!
— Красиво говоришь! — восхитился Пафнутьев.
— Ведь он тогда сразу догадался, зачем я фотографирую внутренности его холодильника! Паша, сразу! Я не успел щелкнуть ни единого раза, а уж все, что требовалось, стояло на столе! Налитое, нарезанное, обильно поданное! В этом, Паша, проявился не только финансовый достаток, но и настоящая душевная щедрость!
— Хороший был человек, — вздохнул Пафнутьев.
— Почему был?
— Взорвался вчера вместе со своей машиной.
— Сам или…
— Конечно, помогли.
— И тебе сразу все стало ясно? — тонким от внутреннего волнения голосом спросил Худолей. — И не осталось ни единого вопроса? Никаких сомнений и колебаний? — продолжал наворачивать обличения Худолей, явно намекая на поверхностность Пафнутьева, на его пренебрежение к истине.
— Не понял, к чему ты клонишь?
— Как к чему? У него надо срочно провести повторный обыск! Мы наверняка что-то упустили! Не может такого быть, чтобы человек взорвался вместе с машиной, а у него дома не осталось никаких следов! Мой многолетний опыт старого сыщика подсказывает мне, что…
— Все понял, — перебил Пафнутьев. — Опыт подсказывает тебе, что в его холодильнике еще много чего осталось. Примерно этак обысков на пять-семь, а?
— Как ты можешь, Паша, так думать обо мне, о старом твоем и самом верном соратнике? — плачущим голосом спросил Худолей. — Ты не поверишь, у меня руки дрожат от нетерпения, когда мы идем с тобой на дело!
