— Так, — крякнул Пафнутьев, все еще досадуя на самого себя. — При обыске у Чувьюрова найдена фотография странной девицы необыкновенной привлекательности и, не побоимся этого слова, красоты. Фотография сделана в фотоателье, которое взлетело на воздух сразу же, как только там побывал твой человек, Павел Николаевич. А сотрудница фотоателье, вызвавшаяся помочь твоему человеку, с тяжелыми травмами и ожогами доставлена в больницу, откуда выйдет не скоро и далеко не в столь блестящем состоянии, в каком пребывала до этих печальных событий. Как выяснилось в результате тщательного и настойчивого расследования, снимок сделан для рекламы интимных услуг. И тут же стало известно нечто озадачивающее — портрет красавицы заказала фирма «Фокус», следовательно, поместила в газете и оплатила рекламу опять же фирма «Фокус». Не нужно быть слишком уж проницательным, чтобы сообразить — интимные услуги населению оказывает все та же фирма. А если принять к сведению, что всего за несколько дней расследования, Павел Николаевич, ты имеешь двух зарезанных, труп в камере предварительного заключения, взрыв в ателье, убийство в кабинете начальника милиции, искреннее предупреждение твоего лучшего друга Халандовского, человека далеко не чужого в криминальном мире города, панический звонок от начальника милиции Шаланды, то возникает вопрос… На кого ты вышел, уважаемый Павел Николаевич? На кого бочку катишь? На кого зуб имеешь? Содрогнись, Павел Николаевич, содрогнись и повесь себе пистолет на одно место, пока не поздно.
С этим решением и вошел Пафнутьев в свой кабинет. Заперев дверь, он снял с себя пиджак, достал из сейфа пистолет в ременной упряжи и влез в кожаные петли, расположив кобуру под мышкой. Подвигал плечами, находя для пистолета наиболее удобное место, надел пиджак.
В этот момент в дверь постучали.
— Да! — крикнул Пафнутьев и только тогда вспомнил, что дверь заперта. Он тут же открыл ее — на пороге стоял Андрей.
— Всегда рад! — Пафнутьев пожал парню руку. — Что нового?
— Павел Николаевич, скажите… Вы спросили у Чувьюрова о том снимке, который мы нашли при обыске? Из-за которого фотоателье взорвали?
— Нет, — быстро ответил Пафнутьев, направляясь к своему столу. — Забыл.
— Надо бы спросить, Павел Николаевич… Это все упростит.
— Невозможно. Нет старика. Помер.
— Как помер? — не понял Андрей.
— Насильственной смертью. — Пафнутьев сел в кресло и потер ладонями лицо. — Да, Андрюшенька, у нас чрезвычайное происшествие. Сегодня ночью в камере предварительного заключения убит Чувьюров Сергей Степанович. Ударом иглы в сердце.
— Кто? — спросил Андрей, присаживаясь у стены.
— Не знаю. Наверное, и не узнаю. В камере семнадцать человек, все в равных условиях, всех можно подозревать. Все будут колотить себя кулаками в грудь и обижаться на мою подозрительность. На всякий случай велел составить список тех, кто был в камере, но надежд немного.
— Как быть со снимком?
— Зацепил он тебя?
— Дело не в этом… Пострадал человек, который пытался мне помочь… Я должен отработать.
— Отрабатывай. Телефон у тебя есть, в газете указан.
— Нет у меня телефона, Павел Николаевич. — Андрей помолчал. — Эта фотография безымянная. Поднимет трубку совсем не тот человек, который на снимке. Это, так сказать, обобщенный образ. Только Чувьюров мог сказать, кто именно на фотографии.
— Тоже верно, — согласился Пафнутьев. — Эта женщина наверняка имеет к старику какое-то отношение. Пройдись по квартирам, поспрошай — кто на фотографии? Это один ход. Или позвони по телефону, который указан в газете, скажи, что хочешь говорить именно с этой женщиной и ни с какой другой. Третий ход…
Закончить Пафнутьев не успел — в дверь протиснулась физиономия Худолея и, уставившись в глаза Пафнутьеву, замерла в ожидании — как, дескать, дальше быть?
— Входи, — сказал Пафнутьев.
— Представляете, Павел Николаевич, — возбужденно начал Худолей, приближаясь к столу разновеликими своими шагами, — включаю я вашу пленку, а в голову мне в этот момент приходит совершенно потрясающая мысль о том…
— Остановись! — Пафнутьев поднял руку. — Я догадываюсь, о чем была эта мысль. Тебе каждый раз приходит в голову одна и та же мысль. Во всяком случае, последние лет десять-пятнадцать.
— И это вы говорите мне?! — Худолей прижал красноватые ладошки к хилой своей груди и так обиженно заморгал глазами, что смотреть на него не было никаких сил.
— Виноват, — сказал Пафнутьев. — Согласен, у тебя бывают разные мысли. Очень отличающиеся одна от другой. Правда, об одном и том же.
— О чем же? — спросил Худолей, бесстрашно уставившись Пафнутьеву в глаза.
— Да все о том же… Ладно, замнем для ясности. Ты же знаешь, за мной не заржавеет.
— Павел Николаевич! Я всегда верил, всегда в моей душе теплилась надежда! Когда я думаю о вас, все мое существо…
— Слушаю тебя. Очень внимательно слушаю.
— Значит, так… Я прослушал пленку, которую вы мне дали, и понял все, о чем там говорится.
— Слава тебе, господи! — вырвалось у Пафнутьева.
