— Ну что ж, — Чувьюров вздохнул. — Вы и сами обо всем догадываетесь, но если уж требуется для протокола… Дом наш видели? Сталинской еще постройки. Когда-то он был на окраине города, а сейчас оказался в самом центре. Большие квартиры, высокие потолки, удобное расположение… Хороший дом. И жили в нем люди, которые очень давно, за какие-то свои смешные заслуги, вроде спасения Родины или разгром фашизма, получили там жилье. А сейчас, когда состарились, многим и жить оказалось не на что, поскольку пришли такие счастливые, такие свободные времена, что можно и не питаться вовсе. Пенсии хватает на неделю… И появляются однажды молодые улыбчивые люди, долго извиняются за беспокойство и в конце концов говорят… Петр Иванович, ну что ты, бедолага, маешься? Хочешь жить по-человечески? Без забот и хлопот? Хочешь? Живи. Каждую неделю будешь получать коробку с продуктами, с хорошими продуктами. Штаны прохудились — вот тебе штаны. Шапка протерлась и облезла — бери новую шапку. И пусть твои последние годы будут светлы и веселы. А ты сделай самую малость — завещай нам свою квартиру. И долгих тебе лет жизни. Так примерно говорили очаровательные молодые люди. Подсунули моему Петру Ивановичу какие-то бумаги, подписали какие-то обязательства, договоры составили… Туфта все, липа. Да и эти документы почему-то стали пропадать. То одной не найдет, то другая затеряется…
— А коробки с продуктами? — спросил Пафнутьев.
— Приносили. Все честь по чести. Первый месяц, второй… Полгода… Цветет Петр Иванович, щечки румянцем налились, голосок окреп, сделался бодрым, уверенным. К нему уж другие старички потянулись, дескать, и нам бы так устроиться в жизни. А эти самые молодые да улыбчивые уж тут как тут… Ради бога, говорят, всегда готовы, понимаем ваши жизненные трудности. И опять бумаги, договоры, коробки с кефиром и сосисками, мороженой рыбой да пряниками к чаю.
— А вы, Сергей Степанович, не хотели коробки получать?
— Не хотел. Не хотел — и все. Знаю давно и накрепко — бесплатным сыр бывает только в мышеловках. Признаюсь, была мысль, были колебания, да и Петр Иванович доставал меня с уговорами… А вот что-то в душе стало комом — и ни в какую. Вокруг на площадке уж все договоры позаключали и жили припеваючи, пряниками меня угощали, когда зайду. Да и эти улыбчивые проходу не давали — моя квартира у них как кость в горле… Вся площадка уже, считай, ихняя, можно стены между квартирами рушить, а моя комната как помеха непреодолимая. Потом пошло чудное…
— Что чудное? — негромко спросил Пафнутьев.
— Все они начали умирать…
Пафнутьев замер от напряжения — он совсем недавно слышал эти же слова, произнесенные с таким же выражением. Где? Кто ему их сказал? Прошло еще какое-то время, старик продолжал невеселый свой рассказ, магнитофон исправно записывал каждое его слово, и наконец Пафнутьев вспомнил — Халандовский. Аркаша во время их дружеского застолья произнес эти же слова —
— Вы говорите, что все они почему-то умирали… А как они умирали? — спросил Пафнутьев. — Что было причиной?
— По-разному… Двое поехали на дачу и угорели. Так было сказано в заключении. Один утонул. Пошел за грибами и непонятно зачем решил в речке искупаться… Одежда осталась на берегу, а он остался в речке. Старушку из соседнего подъезда машина сшибла. Водитель с места происшествия скрылся, его так и не нашли. Двое исчезли.
— Как исчезли?
— А вот так! Вышли из дому и не вернулись. И никаких следов. И до сих пор. А Спиридонов вот изловчился с того света весточку прислать, напомнил о себе. Еще один вроде бы к родне в деревню поехал. Нет его и нет… Приезжает родня, выясняется — не было его в деревне. Не доехал, видать.
— А улыбчивые?
— А им что? Быстренько оформляют документы, есть у них шустрый такой юрист, все ходы-выходы у него, везде друзья-приятели… И на законных основаниях вступают во владение.
— Так это вы улыбчивых порешили? — спросил Пафнутьев.
— Их, родимых, их, касатиков. Ну что, — старик усмехнулся, — задал я вам работы?
— Разберемся. — Пафнутьев выглянул в коридор и позвал конвоира. — Завтра опять встретимся, Сергей Степанович.
— Бог даст, встретимся… — Чувьюров тяжело поднялся со стула и, заведя руки за спину, протянул их конвоиру для наручников.
Старика Чувьюрова убили в камере в первую же ночь после его разговора с Пафнутьевым.
Когда он не поднялся утром, на это никто не обратил внимания, лежит старик и лежит. Значит, так ему хочется. Но когда и к баланде он не спустился с нар, кто-то позвал его, кто-то попытался растолкать, и только тогда обнаружилось, что вместо зэка Чувьюрова лежит холодное мертвое тело. Глаза его были раскрыты и смотрели в потолок, руки прижаты к груди, рот полуоткрыт, железные вставные зубы в тусклом свете камеры посверкивали мертво и жутковато.
При первом осмотре никаких видимых причин насильственной смерти не обнаружили. Труп положили на носилки и снесли в тюремный морг. Глаза прикрыли, подбородок подтянули, чтобы придать лицу выражение, приличествующее смерти.
