Бевзлин выглядел беззаботным, смешливым, его белые зубы сверкали, глаза светились участием, легкая свободная одежда создавала впечатление молодости и уверенности. Но Шанцев знал, хорошо знал, насколько все это далеко от истинного Бевзлина. А впрочем, нет, он и истинный был такой же, смешливый и легкий в поведении, но это не мешало ему принимать решения, которые не то чтобы оказывались жестокими или безжалостными, просто они были нечеловеческими. Он не обладал качествами, которые принято ценить, — сочувствием, готовностью помочь или хотя бы понять. Бевзлин не умел прощать, не то чтобы не хотел, не умел. Его решения были быстры и правильны, но опять же с точки зрения робота, который выбирает наиболее рациональный путь, не считаясь ни с чем, кроме конечного результата.
— Говори, Шанец… Слушаю.
— Этот старик, который зарезал двух наших ребят…
— Я уже принял меры. Его нет.
— Знаю… Следователь доложил.
— Следователь? Он наш человек?
— Не думаю.
— Мешает?
— Пока нет… Но может.
— Помочь убрать?
— Рановато… Пока он ничего не сделал. Но заинтересовался. Его человек работает в домоуправлении… Выясняет, какие квартиры кому принадлежали, с каких пор, на каком основании.
— Ишь ты! — не столько возмутился, сколько изумился Бевзлин. — Любознательный, значит?
— Да. Очень. Дело еще вот в чем… Он успел раскрутить старика. И теперь, вполне возможно, знает гораздо больше, чем ему положено.
— Шустрый, значит? Наш пострел везде поспел? — весело спросил Бевзлин. — Сказано, давно сказано, еще в Библии… Знания рождают скорбь. Чем больше знаний, тем больше скорби.
— Хорошая мысль, — согласился Шанцев.
— Ты с ним разговаривал?
— Да.
— Он как, поддающийся?
— Мне показалось, что с ним можно договориться… Но слава у него дурная.
— Патриот?
— Энтузиаст. Фанатик.
— Законы уважает?
— Не всегда… Иногда не прочь все законы послать подальше и сделать, как сам считает нужным.
— Это же прекрасно! Значит, наш человек!
— Сомневаюсь, Толя… Сомневаюсь.
— Кто его окружает?
— Есть жена…
— Хороша собой?
— Достаточно хороша.
— Лишить жены. Хотя бы на время. Эти следователи очень привязчивы, они страшно переживают, когда лишаются детей, жен, любовниц… Есть кто еще?
— Друг, директор гастронома…
— Хороший гастроном?
— Ничего… В порядке заведение.
— Купи его. Не нужен ему гастроном. Перебьется.
— Есть парнишка… Помощник, юный друг, как говорится.
— Пусть исчезнет! — рассмеялся Бевзлин. — Для начала. Тебя что-то смущает?
— Толя, послушай меня… Я навел справки об этом Пафнутьеве. Крутой мужик, оказывается. Он побывал в хороших переплетах…
— Круче нас с тобой? — радостно удивился Бевзлин. — Неужели такое возможно?
— Не круче, конечно…
— Но где-то рядом? — подсказал Бевзлин. — Слушай меня, Шанец. Если он крутой, но не наш — убрать. Если крутой, но наш — приблизить, нагрузить работой, поощрить. Ведь он начальник следственного отдела? Хорошо бы на этом месте иметь своего человека, а?
— Хорошо бы, — согласился Шанцев.
— Значит, так… При малейшем сомнении — убирай. Без следов. По нашему законодательству, если есть труп — есть убийство, если трупа нет, то и убийства нет. Помочь? — Бевзлин улыбнулся белозубо, широко.
— Справлюсь. — Шанцев прекрасно понимал, что за предложением помощи скрывается обыкновенное подзуживание, подзадоривание, которое не будет продолжаться слишком долго. Бевзлин хочет убедиться — действительно ли он справится или же ему придется помогать. Знал Шанцев — дорого обходится помощь Бевзлина, слишком дорого для любого, кто на нее соглашается.
— Еще… Он знает только о старике и обо всем, что с ним связано? Больше он ничего не знает?
— Я подробно с ним поговорил. Ни малейшего намека на остальное не было. Он бы дал понять. Очень уж хотелось ему прищучить меня… Нет, он бы не удержался.
— Хорошо. Приму меры. Но основное лежит на тебе. Вопросы есть?
— Вопросов нет.
— Будь здоров, дорогой друг! — весело рассмеялся Бевзлин и, легко, пружинисто поднявшись из кресла, протянул Шанцеву узкую ладонь.
Андрей не сразу понял, что с ним происходит. Какая-то непривычная раздраженность сменялась неуверенностью; уже вернувшись вечером домой, он неожиданно спохватывался, одевался и выходил в весенний город. Мать смотрела на него озабоченно — она тоже не понимала, что с парнем. Отшагав по улицам час-полтора, Андрей возвращался, молчаливый и сосредоточенный, быстро принимал душ и ложился спать, так и не обронив ни слова.
— У тебя все в порядке? — спросила как-то мать, не выдержав тягостного его состояния.
— Конечно, нет, — улыбнулся Андрей. — Разве может быть у человека все в порядке? Так не бывает.
— Что-то тебя водит, Андрюша…
— Поводит-поводит и перестанет, — успокоил он мать и, коснувшись рукой ее плеча, ушел в свою комнату. И только там, наткнувшись взглядом на фотографию женщины, он как бы встряхнулся. И понял, что дело в ней, в этой красавице со строгим, печальным взглядом, обнаженной грудью и распущенными волосами. Андрей взял портрет в руки, всмотрелся в ее лицо, глаза и вдруг осознал, что, никогда не видя ее живой, смертельно по ней соскучился, что хочет ее видеть.
