Старик был одет в официальную униформу Тексако — зеленый с белым комбинезон. Нетронутый; похоже, стирался последний раз во время проливных дождей 1972 года. На рукаве у него была красная звезда компании Техас, а на кармане рубашки — его имя красным кантом:
— Да-а, но, может, надо бы сохранить немножко для всех тех людей, которым приходится дышать городским воздухом там, на востоке, и дальше в Калифорнии.
— Ну, про это я ничего не знаю, — его глаза слезились от паров бензина. — Здесь вот тут это наш воздух, и мы сами лучше знаем, чего хотим с ним делать. Не любим мы, чтобы всякие чужаки из клуба «Сахара» пытались нам рассказывать, что нам делать с нашим воздухом.
— Ладно, но вот погляди на это вот как. Держите этот ваш тут чертов воздух чистым, и сможете его потом продавать этим городским пижонам кувшинами, как чистую родниковую питьевую воду.
— Мы уже об этом думаем. Не даст это много денег.
— Можно прицепить им на нос счетчики, как только переедут границу вашего штата.
— Да думали мы про это, да нету опять же на это денег. Есть же стоимость у этого разрешения, которое вам надо купить у этого клятого штата. Масло проверять будем?
Они поехали дальше, к Воувип Марина, пересекли границу Аризоны, где Хейдьюк оставил свою машину несколько недель назад. Он решил, что теперь она ему нужна, особенно железки внутри. Он завел ее и поехал вслед за Смитом к мосту через Глен Каньон. Припарковав машины, они пошли на середину моста молиться.
Ну что ж, Бог, я вернулся, — начал Смит, стоя на коленях с опущенной головой. — Это снова я, Смит; я вижу, ничего ты тут здесь с этой плотиной не сделал. Теперь-то ты знаешь не хуже меня, что если эти чертовы мужики из правительства, будь они все прокляты, заполнят ее водой, она затопит еще много каньонов, пропитает водой еще больше деревьев, утопит еще больше оленей, и вообще разрушит тут все эти окрестности. Чего там, эта вода подымется до самого Радужного моста, если ты позволишь им заполнить доверху эту плотину. Ты что, собираешься им это позволить?
Несколько туристов остановилось поглазеть на Смита; один поднял фотоаппарат. Хейдьюк, стоя на карауле, положил руку на рукоятку своего ножа в чехле и глянул на него. Они ушли. Смотрительница парка не появлялась.
— Ну, так что, Бог? — спросил Смит. Он помолчал, покосившись одним глазом вверх, на небо, где процессия облаков, выстроившись, как армада галеонов, плыла на восток, подгоняемая попутным ветром в сторону приближающейся ночи, подальше от солнечных лучей на западе.
Снова никакого ответа. Смит наклонил голову и продолжал свою молитву, стоя на коленях на холодном цементе, возведя к небесам свои загорелые руки.
— Нам всего-то нужно здесь одно маленькое
Никакой реакции, насколько мог судить глаз, или ухо, или другой орган чувств.
Еще через минуту Смит прекратил свое бесполезное мормонское бормотание и встал с колен. Он прислонился к парапету рядом с Хейдьюком и уставился на вогнутую гигантскую поверхность плотины.
После некоторого размышления Хейдьюк заговорил. — Ты знаешь, Редкий, — говорит он, — если бы мы могли как-нибудь забраться в сердце этой чертовой хреновины…
— У этой плотины нету сердца.
— Ну, ладно, если б мы могли забраться в ее кишки. Если я постригусь, и побреюсь, и одену костюм, и галстук, и новую желтую каску, и возьму в руки линейку со стеклышком, как у всех этих инженеров землеустройства, так, может быть, — ну, просто, может же быть, — я бы добрался до их центра управления с мешочком какого-нибудь хорошего дерьма — ТНТ или еще чего …
— Ты не можешь попасть туда вовнутрь, Джордж. У них там охрана. Все двери заперты. Ты должен иметь эмблему. Они должны тебя знать — очень строгие меры безопасности. И даже если б тебе удалось туда пробраться, так один маленький мешочек динамита много добра не сделает.
— Я имею в виду центр управления. Может, я прорвусь туда силой. Открою обводные туннели, выпущу всю воду из водохранилища, взорву там все устройства, чтоб они не могли закрыть туннели.
Смит грустно улыбнулся.
