Жизнь шла своим чередом, и служба вместе с нею. Дела в стране ухудшались, пахло вооруженным переворотом. «В Дании что-то подгнило». Каждый день приносил все новые ужасы. Опубликованное наконец положение о законосовещательной Булыгинской думе уже не устраивало общество. 3 октября Портсмутский мир был ратифицирован, и все как с цепи сорвались. Многие до сего дня совестились, считали, что во время войны не следует бунтовать. А тут мир! Уже 4 октября столицу охватила всеобщая политическая стачка. Когда забастовали электростанция и газовый завод, Петербург погрузился в темноту. Уличное освещение погасло, остановилась конка. Обстановка на улицах изменилась. Нарядная гуляющая публика исчезла, роскошные экипажи пропали. Толпы людей из простонародья заполонили центр города. Повсюду шумели митинги. Казачьи разъезды гоняли их, но, убежав с одного угла, горлопаны тут же собирались на другом. Казаки выбились из сил безо всякой пользы и махнули рукой на свои обязанности.
Когда Лыков шел вечером со службы домой, то поражался. Витрины магазинов были забиты досками. На перекрестках горели костры. Со шпиля Адмиралтейства по городу шарили лучи прожекторов, создавая зловещую обстановку. Вместо конки власти организовали по Невскому проспекту сообщение омнибусами, переведя их с Гороховой и Вознесенского. Резко выросла уличная преступность — напуганные городовые ночью исчезали со своих постов. Тех из них, кто заступался за прохожих, бандиты убивали.
В Петербурге появилось новое поветрие: приходили в заведение молодые люди и приказывали прекратить работу. Это почему-то называлось словом «снять». Боевики «снимали» магазины, рестораны и даже государственные учреждения. Никто не пытался им перечить, хотя у парней еще не обсохло молоко на губах… «Сняли» в том числе Окружный суд, выгнав оттуда следователей. Алексей Николаевич однажды увидел, как это происходит. Он покупал перчатки в магазине Гвардейского экономического общества на Кирочной. Явились два юнца и велели прекратить торговлю. Приказчики послушно стали выпроваживать покупателей. Сыщик подошел к боевикам, сгреб их в охапку и вынес на подъезд. Там отобрал револьверы и дал каждому такого пинка, что ребята летели до Литейного проспекта… На прощание сказал: «Еще раз здесь поймаю, будете с мостовой свои зубы в горсть собирать».
Распорядитель магазина накинулся на смельчака с упреками:
— Что вы наделали? Кто вас просил вмешиваться? Сейчас они вернутся, но уже толпой, и разгромят заведение!
— Не бойтесь, эта шантрапа, получив отпор, никогда не возвращается, — пытался успокоить робкого негоцианта коллежский советник. — Вы вообще… Построже с ними. Распустили.
Действительно, никто в Гвардейское общество не вернулся, боевики ушли искать добычу полегче.
10 октября бастовала уже вся столица. Через два дня к стачке присоединился железнодорожный узел, и жизнь в миллионном городе оказалась парализована. На рынках прекратилась торговля, закрылись магазины и аптеки. К ним быстро примкнули государственные служащие: встали банки, телефон, телеграф, замерла деятельность в министерствах и даже в судах. «Союз союзов», который объединял учителей, врачей, адвокатов, присоединился к всеобщей стачке. Отказались выступать артисты императорских театров. Наконец, в довершение всех бед, бросили работу пекари. Государь сидел в Царском, отрезанный от мира. Сообщение со столицей осуществлялось по морю, через Петергоф, с помощью миноносцев.
13 октября был создан Общегородской совет рабочих депутатов — по одному представителю от пятиста рабочих. Во главе встал помощник присяжного поверенного Хрусталев-Носарь. Совет тут же начал вести себя как параллельная власть. Так, он явочным порядком ввел в столице восьмичасовой рабочий день. И пролетарии, отстояв у станка восемь часов, расходились по домам. Подполковник Герасимов пересказал Лыкову сцену, которую он наблюдал на улице. К городовому подошел какой-то хлюст с повязкой на рукаве, и начал выговаривать. Служивый взял под козырек и отправился с ним в ближайший двор. Герасимов (он был, как всегда, в штатском) поинтересовался, в чем дело. Хлюст с апломбом объяснил, что он представитель Совета и обнаружил во дворе непорядок: выгребная яма переполнена. И зовет городового составить протокол.
«Почему ты его слушаешь? — напал Александр Васильевич на городового. — Он же самозванец. Арестуй и доставь в участок».
— И что служивый? — спросил Лыков.
Герасимов скривился:
— Он посмотрел на меня так… насмешливо. И пошел выполнять приказ хлюста.
Так или иначе, Совет взял на себя руководство революционными массами. Он официально объявил, что приступает к формированию боевых дружин. Рабочие на заводах начали изготавливать холодное оружие.
